Злые духи и чудовища в тувинском эпосе



Как мы уже отмечали, злые духи и чудовища в тувинском эпосе предстают в виде обыкновенных ханов, хотя и сохраняют связь с царством мертвых. В поэме «Бокту-Кириш, Бора-Шээлей» герой одерживает победу уже не над подземными ханами, а над самим Ульгэ-нем, который лишь выступает под видом хана Курбусту.

Образы чудовищ в тюрко-монгольском эпосе с самого начала имели как бы «двойной смысл», отражая нерасчлененность восприятия враждебных человеку стихийных сил природы. и исторических врагов, представителей чужой этнической среды. По мере разработки этих образов мифология все больше выступала не как «почва», а как «арсенал», как источник поэтических средств изображения реальных человеческих противников. Для более раннего этапа в развитии эпоса тюркоязычных народов Сибири и бурят характерен известный синкретизм и. в облике героя. В якутском фольклоре этот синкретизм объясним тем, что этническая консолидация отражена в эпосе в плане архаической мифологической концепции, генетически восходящей к племенным представлениям.

Образ врага, сильно окрашенный мифологической фантастикой, в известной мере еще синкретический, вошел в древнейшую основу эпоса тюрко-монгольских народов Сибири, в коренную структуру сюжета и изобразительных средств. Однако на древнейшую основу напластовались новые элементы, отражающие дальнейшую историческую судьбу носителей эпоса. И в этих новых пластах уже не чувствуется былого единства Тюрко-монгольского эпоса Сибири.

В нашей работе исследуется именно древнейшая основа эпоса, но несколько слов необходимо сказать и о новых тенденциях в эпическом творчестве, появившихся не столь давно. К их числу следует отнести развитие мотивов борьбы с тунгусами в якутском эпосе. Эта тема затрагивается в книге Г. В. Ксенофонтова «Ураангхай-Сахалар» и подробно рассматривается в работе И. В. Пухова «Якутский героический эпос олонхо».

Тунгусские богатыри в олонхо (Ардьяаман-Дьюрдья-аман, Ачырыман-Чачырыман и т. п.) окружены известным ореолом мифологической фантастики, но все же изображены несравненно более реалистично, чем богатыри абаасы. Эти образы противоречивы (тунгусский богатырь выступает и как вряг и как друг), и противоречивость их отражает исторические якуто-тунгусские отношения, сложившиеся до присоединения якутов к России. Этническая конкретизация противника в олонхо связана с процессом этнической консолидации якутов, которая отражается обычно в мифологических образах. Тунгусский богатырь, так же как и абаасы, часто выступает похитителем женщин, но ему присущи хитрость (которой лишены абаасы) и комические черты.

В унгиноком эпосе, наиболее близком к олонхо, иногда в собственных именах богатырей (Харят, Шарят и т. д.)в проявляется этническая конкретизация, но главными эпическими противниками остаются мангад-хаи. Правда, эти мангадхаи все больше и ‘больше приобретают облик степных ханов, совершающих набеги с целью угона скота, похищения женщин и т. п. Рядом с — мангадхаями изредка появляются образы богатых ханов, .про «которых поется: «Не доволен захваченным, к чужим тянется». «Эта формула определения разбойника, грабителя имеет значение для выяснения характера действий героев»,— пишет А. И. Уланов.

Тенденция отрыва образа противника от мифологической почвы, едва намеченная в бурятских улигэрах, получила значительное развитие в эпосе саяно-алтай-ских. народов, что привело (к формированию новых сюжетных типов. В эпосе этих народов наряду с различными мифологическими чудовищами и хтоническими существами не менее часто противником героя я;вляет-ся злой хан—.противник, лишенный или почти лишенный мифологических атрибутов. Эти злые ханы выступают соперниками в сватовстве героя, пытаясь силой отнять у него суженую невесту; разрушают стойбище, угоняя скот и похищая жену; иногда они вызывают героя на бой, просто чтобы помериться с ним силами. В конце концов враги или погибают от руки героя, или убивают его, захватывая имущество, жен и детей.

Нет необходимости специально останавливаться на сюжетных деталях, так как они большей частью ничем не отличаются от рассказов о борьбе с чудовищами. Однако в сказаниях о борьбе со злыми ханами появляютсй новые, социальные мотивы, отражающие разного рода отношения зависимости и угнетения. Распарывая брюхо чудовища, герой выпускает проглоченных людей; спускаясь в царство мертвых, он оживляет и уводит в подсолнечный мир жертв Эрлика (о пленниках абаасы и их освобождении трактуют и олонхо). У злого хана алтайских. поэм множество пленников, как брошенных в темницы, так и обращенных в рабо©, много у него и вассалов. Из повествования можно заключить, что раньше эти люди были самостоятельными «ханами». Злой хан не всегда порабощает людей, часто он требует уплаты дани (албдна), что само по себе также является знаком подчинения.

Повышение удельного веса этих социальных мотивов приводит (К появлению на фоне общей эпической традиции новой темы, выраженной в определенном сюжете, возникающем путем трансформации более архаического сюжетного типа.

Схема нового сюжетного типа такова: является злой хан (или его послы) и требует, чтобы герой платил албан. Герой отправляется в ставку насильника, сражается с ним, убиваег его, а всех его рабов и вассалов освобождает вместе с их скотом. Герой отказывается от взыскания албана в свою пользу и распускает освобожденных по домам, а скот, (принадлежавший лично злому хану, присоединяет к своему скоту.

Например, шорцы знают поэму, где рассказывается, что Кан-Мерген увидел, как в отдаленном мире богатырь Алтын-Картыга гонит скот, детей и народ Кю-мюш-кана. Он догоняет и убивает насильника. Но вот к Кан-Мергену является посол от Кара-Мюкю с требованием дани. Герой отправляется в ставку Кара-Мюкю, побеждает десятерых кузнецов, хватающих его клещами, а также железного и медного богатырей, подчиненных Кара-Мюкю, а затем убивает в поединке и Кара-Мюкю; Кан-Мерген отпускает всех его пленников, не взяв с них дани.

В алтайской поэме «Ай-Толай» герой освобождает детей, которых ведет в плен незнакомый богатырь. По пути Ай-Толай встречает богатырей, везущих албан Большому и Малому Пергенам; он становится во главе богатырей и является с войском к Пергенам; они уничтожают войско Пергенов упавшими с неба мечами, которые изготовила сестра Ай-Толая, общими усилиями натягивают гигантский лук и поражают врага.

К Ай-Манысу (в одноименной поэме) и его жене Алтын-Саба вихрем врывается богатырь-албанчи Мос-качак и требует дани для Кара-Салгына. Ай-Маныс отправляется к Кара-Салгыну, встречает по пути жертв насильника, освобождает богатыря, прикованного уже сто лет назад к железной двери. Большой и Малый Чес-Алыпы требуют у него албан для Кара-Салгына и угрожают поставить ему на лоб клеймо. В пути Ай-Маныс побратался с Кан-Алыпом, который пас у Кара-Салгына скот. Кан-Алып — похищает змею (душу Кара-Салгына) из дворца трех богов, и Ай-Маныс убивает насильника.

А. Шифнер приводит поэму о Кулаты-Мергене, у которого требуют дани Калангар-Тайджи и Катай-хан. Так как у Кулаты-Мергена нет соболей, он им несет «собственную шкуру». Родич злых ханов убивает героя, не желающего смириться перед силой ханов, но впоследствии дети выручают отца из царства Эрлика и воскрешают.

Л. П. Потапов в статье «Героический эпос алтайцев» справедливо подчеркивает демократический характер эпической темы борьбы со злым ханом. Периодом разработки этой темы исследователь считает XV— XVIII вв., т. е. время господства ойратов на Алтае. В эту эпоху национальный и социальный гнет в значительной степени совпадали, шоскольку главными угнетателями были представители монголо-ойратокой знати.

Отмечая, что алтайский эпос отразил своеобразие социально-исторических условий жизни алтайских племен, Л. П. Потапов пытается представить алтайские поэмы о борьбе со злым ханом как подлинный исторический фольклор и соответственно ищет исторические прототипы. По его предположению, эпос имеет в виду Карагула-хана из ойратокого племени чорос, жившего в XVII в.; Алтын-хана (XVII в.), владевшего северной частью Узасактухановского аймака; Галдана—внука Карагулы-хана. Эпический Кара-хан или Караты-хан, по мнению Л. П. Потапова,— это Шуна, претендовавший на джунгарский престол, и т. п.

Однако подобные сопоставления мало плодотворны, особенно в применении к такому относительно архаическому и по специфике своей близкому к сказке эпосу, как алтайский. Имена Кара-хан или Алтын-хан широко распространены в эпосе различных тюркских народов; очень часто этими именами называется отец невесты (в том числе у якутов — Хараххан-тойон). Так же мало вероятно, чтобы имя мифического чудовища Кара-гулы было связано с ойратским ханом.

Возможность внесения какого-то дополнительного ассоциативного смыслового оттенка не исключена, но дело, конечно, не в прототипах и не в отражении конкретных исторических событий, а в обобщенном воплощении социально-исторической действительности: зависимости алтайских племен от монголо-ойратских ханов, развития социального неравенства, усугубленного национальным гнетом, и длительного застоя в этнической консолидации алтайских племен.

В некоторых поэмах герой с самого начала оказывается на службе у злого хана, который его преследует, дает трудные невыполнимые задачи, с тем чтобы его извести. Такова, например, служба Аин-Шаин-Шик-ширге у Тойбон-хана и девяти зайсанов. Выше мы пересказывали эпизод выполнения трудных задач Тойбон-хана—-привести чудесных зверей-чудовищ, которых Тойбон-хан и зайсаны пугаются. Эта часть поэмы носит сугубо сказочный характер.

Если домашнее задание на тему: " Злые духи и чудовища в тувинском эпосеШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.