Жизнь Фонвизина (Жизнь Званская)



Денис Иванович Фонвизин (1745—1792) происходил из стародворянской семьи среднего достатка.

В детстве из уст крепостных он слушал сказки и песни, впечатления от которых сохранились у него на всю жизнь. Учился он в той же дворянской гимназии при Московском университете, в которой учился и его ровесник Нови­ков, затем на философском факультете университета. Школьные пробелы он пополнял позднее усиленным чтением и самообразо­ванием. В 1760 г.1 в числе десяти лучших гимназистов, которых директор университета повез в Петербург «для показания осно­вателю университета» Шувалову «плодов сего удилища», были Фонвизин и его брат Павел. В Петербурге он познако­мился как с самим Ломоносовым, так и с основателем русского театра Ф. Г. Волковым, побывал нередко на многих театральных представлениях. «Действия, произведенного во мне театром, почти описать невоз­можно»,— вспоминал он впоследствии. Уже в студенческие годы Фонвизин пристрастился к «словесным наукам». В 1761 г. поя­вился в печати первый и весьма характерный для основного на­правления последующей писательской деятельности литературный его опыт — перевод сатирических басен в прозе выдающегося датского писателя-просветителя Людвига Гольберга, плоды деятельности и комедии которого пользовались тогда широкой общеевропейской популярностью. Обличения Гольбергом в его баснях плоды религиоз­ного ханжества, «придворных тварей», циничной мещанско-чиновничьей «морали» (басни «Лисицыно нравоучение», «Хамелеон и кошка», «Жизнь Званская» и др.) представляли живой интерес и для русского чита­теля; недаром перевод Фонвизину неоднократно переиздавался. В журналах, выходивших при Московском университете, появля­ются и некоторые другие переводы. В 1762 г. Фонви­зин поступил переводчиком в коллегию иностранных дел; в 1763 был назначен состоять при И. П. Елагине, под началом которого год спустя стал служить и Лукин. Помимо выполнения служеб­ных поручений Фонвизину в течение всех 60-х годов развивает очень интенсивную переводческую епоху деятельности. Сделанные им в это время переводы позволяют составить представление об его общественно-политических взглядах и литературных вкусах. Так, он переводит большой четырехтомный роман французского писа­теля аббата Террасона «Геройская добродетель или жизнь Сифа, царя Египетского», написанный в духе «Похождений Телемака» Фенелона и наполненный резкими выпадами против царей-тира­нов; переводит антиклерикальную трагедию Вольтера «Альзира», направленную против колониального гнета. Переводится Фонви­зиным и ряд произведений в «чувствительном» роде, в том числе сентиментальная повесть Арно «Сидней и Силли, или благодея­ние и благодарность». Наряду с художественной литературой Фонвизин перевел, повидимому, по поручению своего начальства трактат неизвестного автора «Краткое пояснение о вольности французского дворянства и о пользе третьего чина» — тема, ко­торая имела несомненную актуальность для русской действитель­ности того времени в связи со все большим развитием в ней но­вых буржуазных отношений. С этим же связан опубликованный Фонвизиным в 1766 г. перевод трактата аббата Куайэ «Торгую­щее дворянство противуположенное дворянству военному, или два рассуждения о том, служит ли то к благополучию государ­ства, чтобы дворянство вступало в купечество?» Автор дает на это положительный ответ. Позднее Фонвизин и практически де­монстрировал свое согласие со взглядами Куайэ: вступил в ком­панию с одним петербургским купцом, торговавшим предметами искусства. Одновременно с переводами стали появляться и ориги­нальные произведения, окрашенные в резко сатириче­ские тона. Фонвизин стал постоянным участником атеистического кружка, собиравшегося в доме князя Ф. А. Козловского, стихи которого восхищали молодого Державина. В кружке бывали так­же Новиков и Василий Майков. Особенно большим успехом со­провождалась комедия «Бригадир», написанная в конце 60-х годов. Автор был приглашен в Петергоф для прочте­ния «Бригадира» самой императрице. Это послужило толчком к повторным чтениям комедии в обществе виднейших вельмож, у наследника Павла Петровича. В результате деятельности этих чтений Фон­визин сблизился с воспитателем Павла Петровича, «одним из наиболее умных и образованных государственных деятелей того времени» дипломатом, стоявшим во главе Коллегии иностран­ных дел, графом Никитой Ивановичем Паниным. В 1769 г. Фон­визин перешел на службу к Панину, сделавшись, в качестве его секретаря, одним из наиболее близких ему и доверенных лиц. «Можно не сомневаться,— правильно замечает П. Н. Берков,— что в блестящих успехах нашей дипломатии тех лет значительная часть падает на долю Фонвизину». Влиятельнейший вельможа екатерининских времен, Панин был вместе с тем главой дворянско-аристократической оппозиции «самовластию» Екатерины. Фонвизин во многом разделял его взгляды. Перед смертью Па­нина он составил (в конце 1782 — начале 1783 г.), в значитель­ной части по его непосредственным указаниям, замечательный документ — как бы политическое завещание Панина: «Рассужде­ние о непременных государственных законах» («Рассуждение о истребившейся в России…»). Являющееся одним из самых ярких образцов политической литературы XVIII в. «Рассуждение» со­держит крайне резкую критику деспотического режима Екате­рины и ее фаворитов, требует ограничения самодержавия «фунда­ментальными законами» и прямо угрожает в противном случае народным восстанием: «Не тот государь самовластнейший, кото­рый на недостатке государственных законов чает утвердить свое самовластие. Порабощенный одному или нескольким рабам своим, почему он самодержец?.. Тщетно пишет он новые законы, возвещает благоденствие народа, прославляет премудрость своего правления… таковое положение долго и устоять не может… Вдруг все устремляются расторгнуть узы нестерпимого порабо­щения, и тогда что есть государство? Колосс, державшийся це­пями; цепи разрываются, колосс упадает и сам собой ищется! деспотичество, рождающееся обыкновенно от анархии, весьма редко в нее не возвращается». Угроза восстания в ту пору имела весьма конкретное содержание и веский смысл: ведь «Рас­суждение» было написано через пять с небольшим лет после вос­стания Пугачева. Еще резче даваемое Фонвизиным описание не­коего, не называемого им и «ни на что не похожего государства», под которым он явно имеет в виду екатерининско-потемкинский режим: «Государство, в котором почтеннейшее из всех состояний, руководствуемое одною честью,— дворянство — уже именем только существует и продается всякому подлецу, ограбившему отечество; где знатность, сия единственная цель благородный души, сие достойное возмездие заслуг, от рода в род оказывае­мых отечеству, затмевается фавером… Государство не деспотиче­ское, ибо нация никогда не отдавала себя государю в самоволь­ное его управление… не монархическое, ибо нет в нем фундамен­тальных законов, не аристократия, ибо верховное в нем правление есть бездушная машина, движимая произволом государя. На де­мократию же и походить не может земля, где народ, пресмыкайся во мраке глубочайшего невежества, носит безгласно бремя же­стокого рабства».

Вывод Фонвизина — необходимость ограждения общей безо­пасности «законами непреложными». Но вместе с тем им предла­гается большая осторожность и постепенность в проведении необ­ходимых преобразований, ибо «государство ничем так скоро не может быть подвергнуто конечному разрушению, как если, вдруг и не приготовя нацию, дать ей преимущества, коими наслажда­ются благоучрежденные европейские народы». — Исключительно сильное по тону, но, как видим, относительно умеренное по суще­ству, «Рассуждение» пользовалось большой популяр­ностью в кругах Северного общества декабристов, которые рас­пространяли его в списках (частично в сокращенной переработке Н. М. Муравьева), в качестве зажигательного агитационного ма­териала (напечатать его в России удалось только после револю­ции 1905 года). Повидимому, имея в виду именно это «Рассужде­ние», Пушкин и назвал в известных строках «Евгения Онегина» «другом свободы».

Драматург стремился проводить свои общественно-политиче­ские взгляды и средствами художественной литературы. Он при­давал чрезвычайно высокое значение делу писателя, который может и должен быть «стражем общего блага»; писатели «имеют… долг возвысить громкий глас свой против злоупотребле­ний и предрассудков, вредящих отечеству, так что человек с да­рованием может в своей комнате, с пером в руках, быть полез­ным советодателем государю, а иногда и спасителем сограждан своих и отечества» («Ответ Стародума»), Сам Фонвизин этот «громкий глас» «честного человека» — писателя-гражданина — и пытался все время возвышать; звучит он и в переводном «Слове похвальном Марку Аврелию» (1777), где рисуется идеальный образ истинного монарха, и в сатирико-публицистических произ­ведениях Фонвизина, и в его комедиях, в особенности в знамени­том «Недоросле».

Огромный успех «Недоросля», поставленного на сцене в 1782 г., окрылил Фонвизина смелыми надеждами. В следующем же, 1783 г. он начинает усиленно сотрудничать в новом журнале «Со­беседник любителей российского слова», издававшемся княгиней Дашковой при ближайшем участии Екатерины, которая высту­пала в нем со своими фельетонами под общим названием «Были и небылицы», выдержанными в «улыбательной» манере «Всякой всячины» Фонвизину. Начиная с первой же книги журнала, в нем напечатано несколько сатирических статей Фонвизина: «Опыт российского сословника», «Челобитная Российской Минерве от российских пи­сателей», «Поучение, говоренное в Духов день иереем Василием и селе II.» н др. Но тот не ограничился этим. Ссылаясь на то, что издатели «Собеседника», по их заверениям, «не боятся от­верзать двери истине», он анонимно направил в редакцию жур­нала резкое сатирическое произведение, написанное в форме ряда вопросов. В сопроводительном письме Фонвизин «писал: «Беру вольность предоставить… для напечатания несколько во­просов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание. Буде оные напечатаются, то продолжение последует впредь и немедленно. Публика заключит тогда по справедли­вости, что если можно вопрошать прямодушно, то можно и отве­чать чистосердечно. Ответы и решения наполнять будут «Собе­седника». Предлагая редакции завести особый раздел вопросов и ответов, Фонвизин, который прекрасно знал о ближайшем уча­стии в журнале самой императрицы, по существу пытался завя­зать с ней публичную дискуссию на острые политические темы. Фонвизин спрашивал не только от своего лица. Это был период неограниченного господства Потемкина. Те, кто требовал ограни­чения самодержавия фундаментальными законами, были отстра­нены от дел. Сам Никита Панин вынужден был годом ранее выйти в отставку; почти сейчас же вслед за этим вышел в от­ставку и Фонвизин. Устами Фонвизина в поставленных им «двадцати вопросах» говорили представители оппозиции самовла­стию. Императрица прекрасно поняла это. В третьей книжке «Собеседника» были без подписи опубликованы на левой поло­вине страницы вопросы Фонвизина, а на правой стороне — ответы от имени «Сочинителя Былей и небылиц», т. е. самой Екатерины. Вызов «сочинителя вопросов» был принят, но ответы даны в ряде случаев таким тоном, который пресекал всякую возможность ста­вить дальнейшие вопросы. «От чего многих добрых людей видим в отставке?» — в упор спрашивал Фонвизин во втором же во­просе. Один из вопросов (вопрос восемнадцатый) напоминал Екатерине о плачевной судьбе ее реформаторских посулов и обе­щаний — созыв комиссии представителей, составление нового уложения и т. п.: «От чего у нас начинаются дела с великим жа­ром и пылкостию, потом же оставляются, а нередко и совсем за­бываются?» К этому примыкает и десятый вопрос, прямо связан­ный с политическими замыслами, которые незадолго до того на­шли выражение в «Рассуждении» Фонвизина: «От чего в век за­конодательный никто в сей части не помышляет отличиться?» Смысл этого вопроса для Екатерины был вполне ясен: речь шла об умалении ее законодательной прерогативы в качестве самодер­жавной монархини. Это прямо видно по ее ответу, резкому и ре­шительному, грозно и высокомерно указывающему автору и тем, кто за ним стоит, их место: «От того, что сие не есть дело вся­кого», другими словами, сие есть дело только самодержавной монархини и тех, кому она это лично передоверяет,— высшей придворной знати. Против последних прямо направлен четырнад­цатый вопрос, намеренно разбитый на два вопроса, носящих оба цифру четырнадцать для того, чтобы, по догадке самой Екате­рины, при желании можно было оставить без ответа второй четырнадцатый вопрос, носивший заостренно-личный характер. Некоторые исследователи считают, что он обращен против одного из наиболее приближенных Екатерине придворных J1. А. Нарыш­кина, о котором кн. Щербатов в своем знаменитом сочинении — полемическом памфлете «О повреждении нравов в России» — писал, что он «труслив, жаден к честям и корыстен» и «более удобен быть придворным шутом, чем вельможею». Первый четыр­надцатый вопрос гласил: «Имея монархиню честного человека, что бы мешало взять всеобщим правилом: удостаиваться ее ми­лостей одними честными делами, а не отваживаться проискивать их обманом и коварством?» Ответ на этот вопрос носит относи­тельно сдержанный характер: «Для того, что везде, во всякой земле и во всякое время, род человеческий совершенным не ро­дится». Зато на второй четырнадцатый вопрос: «Отчего в преж­ние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а нынче имеют и весьма большие?»— последовал очень выразительный ответ, сопровождаемый еще более выразительным нотабене: «Предки наши не все грамоте умели. Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели; буде же бы имели, то начли бы на нынешнего одного десять прежде быв­ших». Предосудительному «свободоязычию» Екатерина, в каче­стве одной из основных национально-русских добродетелей, про­тивопоставляет послушание начальству. На последний вопрос Фонвизина: «В чем состоит наш национальный характер?» — она, отвечает: «В остром и скором понятии всего, в образцовом по­слушании и в корени всех добродетелей, от творца человеку дан­ных». В этих своих ответах Екатерина снова заговорила «языком, самовластию свойственным». Обвинение автора в «свободоязычии» (слово, специально к тому же в ответе подчеркнутое) но­сило достаточно определенный характер, поскольку ответы шли от лица самой императрицы. Мало того, не ограничиваясь непо­средственными ответами, Екатерина «разнесла» фонвизинские вопросы и в очередном фельетоне «Былей и небылиц».

Как видим, полемика между «составителем вопросов» и «со­чинителем» «Былей и небылиц» почти полностью повторила ту полемику, которая четырнадцатью годами ранее имела место между «Трутнем» и «Всякой всячиной». Привела она и к анало­гичным результатам. «Правдулюбов» исчез с листов «Трутня», Фонвизин в специальном письме-«объяснении», обращенном к автору «Былей и небылиц» и также опубликованном в «Собе­седнике», вынужден был в извиняющихся тонах заявить о своем решении прекратить дискуссию, «отменить» дальнейшие заготов­ленные им вопросы и далее высказал готовность вовсе прекратить свою работу.

Однако отступал Фонвизин с боем. В том же письме он про­должает нападать и на «злонравных и невоспитанных членов поч­тенного дворянского общества», т. е. на ту дворянскую массу, на которую опирался режим Екатерины-Потемкина и которую он бичевал в своем «Недоросле», и на придворную верхушку — «дворян раболепствующих», «от почтеннейших предков презри­тельных потомков». Одновременно он призывал самого автора «Былей и небылиц» взяться за обличение общественных пороков. В своем новом ответе Екатерина цинично отклонила эти слова, снова сформулировав программу официальной «улыбательной» сатиры: «…в Быле и небылице гнусности и отвращение за собой влекущее не вмещаемо; из оных строго исключается все то, что не в улыбательной духе… либо скуку возбудить плоды могущее… Ябед­никами и мздоимцами заниматься не есть наше дело…»

Писать — и писать в прежнем сатирическом духе — Фонвизин отнюдь не перестал. Но возможность являться в печати после 1783 г. оказалась для него почти исключенной.

В 1788 г. Фонвизин попытался издавать сатирический жур­нал, который должен был воскресить традиции новиковских «Трутня» и «Живописца», под названием «Друг честных людей, или Стародум. Периодическое издание, посвященное истине»; Фонвизин заготовил материал для ряда номеров, оформленный частично в качестве «Писем к Стародуму», написанных в боль­шинстве своем от имени прочих персонажей «Недоросля». В спе­циальном объявлении сообщалось, что журнал будет выходить «под надзиранием сочинителя комедии «Недоросль». Таким об­разом подчеркивалось, что программой журнала будет продолже­ние и развитие взглядов, положенных в основу «Недоросля» и выраженных в речах Стародума, являвшегося основным рупором воззрений самого автора. Поскольку «Недоросль» был опублико­ван и шел на сцене, такая программа журнала, казалось, не дол­жна бы заключать в себе ничего предосудительного. «Не страшусь я строгости цензуры»,— заявлял Фонвизин в «Письме» от имени сочинителя «Недоросля» к Стародуму, которым должен был от­крываться новый журнал. Объявление было напечатано, но са- мий журнал был запрещен к изданию «петербургской полицией», несомненно, действовавшей по указаниям сверху. За два года до смерти Фонвизин начал (или намеревался начать) переводить на русский язык знаменитые «Анналы» Тацита. Выбор именно Та­цита, непримиримого противника римских императоров-тиранов, вполне соответствовал основным политическим установкам Фон­визина. В связи со своим замыслом он обратился к Екатерине, очевидно, за выяснением возможности издания Тацита на русском языке. Ответ был настолько неблагоприятен, что побудил его со­вершенно отказаться от своего намерения; Не завершены были и другие литературные замыслы Фонвизина.

Неудачи Фонвизина на общественно-политическом поприще вызвали в нем усиление религиозных настроений, обнаруживав­шихся у него и ранее. Можно думать Фонвизину, в какой-то мере способ­ствовало этому, как и масонству Новикова, резко-неприязненное отношение Фонвизина к русскому официально-придворному «вольтерьянству». Этим же, видимо, в какой-то мере объясня­ются и едкие нападки Фонвизина в частных письмах, писанных им из его путешествия во Фракцию (1777—1778), на философов- просветителей, которые превозносили хвалами Екатерину и по­тому объективно способствовали утверждению и упрочению ее самовластия.

Вообще письма Фонвизина замечательны самостоятель­ностью суждений и здраво критическим отношением’ ко многим явлениям западноевропейской жизни, которое так разительно отличается от рабского преклонения перед всем французским и иностранным со стороны всякого рода российско-дворянских офранцуженных Иванушек. «Надобно отрещись вовсе от общего смысла и истины, если сказать, что нет здесь весьма много чрез­вычайно хорошего и подражания достойного. Все сие однако ж не ослепляет меня до того, чтобы не видеть здесь столько же или больше совершенно дурного и такого, от чего нас боже избави»,— пишет Фонвизин в первом же письме из Парижа к брату Н. И. Панина, Петру Панину. Замечательно в письмах Фонви­зина повышенное внимание к социальным проблемам, проница­тельнейшее изображение предреволюционной французской дей­ствительности. Фонвизин рассказывает в них о «попирании законов» королем, о произволе и насилиях, о «неизъяснимом раз­вращении нравов» высших кругов общества, о всеобщей корыст­ности («деньги суть первое божество здешней земли»), об удру­чающей нищете народных масс, доказывающей «неоспоримо, что и посреди изобилия можно умереть с голоду», о тяжелом положе­нии крестьянства и т. п.

«Читая их, вы чувствуете уже начало французской революции в этой страшной картине французского общества, так мастерски нарисованной нашим путешественником»,— замечает Белинский.

«Письма Фонвизина так дельны,— подчеркивает он же в дру­гом месте,— что только теперь настало время для их настоящей оценки».

Передавая в письмах о своих впечатлениях от Германии, Фонвизин насмешливо отзывается о «преученом» педантизме, склонности к отвлеченным умствованиям, приторной сентимен­тальности, свойственных немецкому «мещанству». Столь же кри­тичны написанные Фонвизиным во время другого путешествия в 1784—1785 гг. письма из Италии. Восхищаясь сокровищами живописи и скульптуры, тонким знатоком которых Фонвизин был, он снова с негодованием подчеркивает ужасающую нищету простого народа.

Глубоко возмущало писателя и крайнее невежество многих иностранцев, с которыми он встречался во время своих загранич­ных поездок, в отношении России. И он пользовался всяким слу­чаем, чтобы его рассеять. В Париже на одном из литературных собраний он выступил со специальным сообщением об особенно­стях и свойствах русского языка. Фонвизину говорить о русском языке имелось большее право, чем кто-либо из его современников. В раз­витии русского литературно-прозаического языка он сыграл очень большую роль. Батюшков недаром именно с ним связывал «обра­зование» нашей прозы. Язык тех же его писем отличается заме­чательной ясностью, сжатостью и простотой, даже опережая во всех этих отношениях более поздние «Письма русского путешест­венника» деятельности Карамзина.

Вскоре после возвращения Фонвизина из Италии, в том же 1785 г., он был разбит параличом, отнявшим у него половину тела и лишившим свободного владения языком. Это еще больше способствовало усилению его религиозно-мистических на­строений. Сходными настроениями проникнуты и автобиографи­ческие мемуары-исповедь Фонвизина «Чистосердечное призна­ние в делах моих и помышлениях», которые он начал писать года за три до смерти, но далеко не успел довести до конца.

Но сквозь покаянный тон в них неоднократно пробивается острый, насмешливый ум и дает плоды себя чувствовать язвительное, саркасти­ческое перо сатирика и драматурга.

Если домашнее задание на тему: " Жизнь Фонвизина (Жизнь Званская)Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.