«Живописец»



Насильственно отстраненный от сатирической журналистики, Новиков занялся составлением «Опыта исторического словаря о российских писателях», самая потребность в котором свидетельствует о значении, какое при­обрела литература в жизни общества. В словаре бросается в глаза любовное внимание составителя к литераторам, вышедшим из народных масс. Сообщается, например, о старшем наборщике в академической типографии Иване Рудакове, сочинявшем «раз­ные весьма изрядные» стихотворения, по большей части «сатири­ческие»; упоминается о рукописных произведениях некоего поно­маря, о любви к просвещению «сидельца в мучной лавке» и т. п. Но работая над «Словарем», Новиков, видимо, не переставал мечтать о возобновлении своей прежней деятельности журнали­ста-сатирика. Случай к этому представился, когда в начале 1772 г. была напечатана и появилась на сцене комедия Екате­рины II «О время!» (переделка на русские нравы пьесы весьма популярного в то время немецкого писателя-моралиста Геллерта «Богомолка»), Авторство Екатерины не было обозначено, но, конечно, оно было известно в литературных кругах. Комедия Екатерины посвящена в основном сатирическому пересмеиванию дворянской оппозиции правительству справа. Оппозиция эта олицетворена в образах трех «злонравных» старух — ханжи Ханжахиной, ее сестры злостной сплетницы Вестниковой и невеже­ственной Чудихиной. Наоборот, правительство в речах доброде­тельного резонера Непустова рисуется в качестве носителя про­свещения и всяческого прогресса. Казенно-официальный характер этой сатиры был, таким образом, налицо. Однако факт появле­ния сатирической комедии, написанной самой императрицей, да­вал как бы новое разрешение на запрещенный было сатириче­ский жанр. Это открывало перед Новиковым известные перспек­тивы, которыми он и не замедлил воспользоваться.

В «Трутне», неоднократно становясь по тактическим сообра­жениям под защиту Екатерины-императрицы, автора «Наказа», Новиков одновременно усиленно боролся с Екатериной-литерато­ром. Свой второй сатирический журнал «Живописец», который Новиков начал выпускать с апреля 1772 г., он с самого начала стремится поставить под защиту не только Екатерины-императ­рицы, но и Екатерины-литератора.

Свой новый журнал Новиков прямо посвящает «Неизвестному г. Сочинителю комедии «О время!» В торжественно-посвятитель­ном «приписавши» всячески превозносятся заслуги «неизвестного сочинителя», которого Новиков призывает продолжать сатириче­ское изображение действительности, ведя свою сатиру без «вся­кого пристрастия», «не взирая на лица» (здесь ловко проводится то понимание характера и целей сатиры, которое проповедова­лось «Трутнем» и как раз порицалось «Всякой всячиной») и не скрывая своего имени, ибо ему нечего в данное время бояться  порочных». Мало того, издатель «Живописца» указывал, что только один пример «неизвестного сочинителя» мог по­будим, и самого взяться за издание сатирического журнала. Заканчивается посвящение просьбой к «неизвестному сочинителю» в «Живописце». Нельзя не признать, что Новиковым был сделан весьма удачный тактический ход: скрывая, что изда­тель «Живописца» и издатель «Трутня» одно и то же лицо, Новиков объявлял себя лишь скромным последователем автора комедии «О время!» С другой стороны, Екатерина поддалась на весьма лестный для ее авторского самолюбия тон посвящения и ответила любезным письмом, в котором даже соглашалась в дальнейшем сотрудничать в журнале. Письмо это, тотчас же опубликованное в «Живописце», было подписано «Ваш охотный слуга, сочинитель комедии «О время!» Самый факт помещения в журнале такого письма Екатерины словно бы свидетельствовал об ее сочувственном отношении к новому изданию. Это ставило Новикова в весьма выигрышное положение, чем он и не замедлил воспользоваться. Однако опыт с изданием «Трутня» не прошел для него даром. В стремлении обезопасить себя от возможных репрессий Новиков все время подчеркивает, что своими обличе­ниями он выполняет всего лишь предначертания «верховной власти», нападая на то, что преследует и с чем борется сама импе­ратрица Екатерина, официальные похвалы которой-то в стихах, то в прозе систематически появляются на страницах «Живо­писца». В то же время Новиков с новой энергией возобновляет в «Живописце» нападки на основной и едва ли не самый опасный объект сатиры «Трутня» — крепостное право.

Уже в первом листе Новиков решительно выступает против тех дворянских писателей, которые рисуют в идиллически-прикрашенном виде жизнь крестьян, изображая их «блаженными», «невинными» и «добродетельными пастушками, бросающимися друг другу в объятия и в упоении восклицающими: «цари всего света, вы завидуете нашему блаженству!» «Г. Автор восхищается, что двум смертным такое мог дать блаженство,— иронически до­бавляет издатель «Живописца»,— и как хотя мысленным не вос­хищаться блаженством; жаль только, что оно никогда не суще­ствовало в природе!» Этим творцам придуманного блаженства Новиков тут же противопоставляет писателей, которые изобра­жают действительность такой, как она есть, пишут то, «что ви­дят». Показать тяжкую крепостную неволю во всей ее жестокой обнаженности — это и составляет задачу самого сильного и за­мечательного произведения из всей сатирической журналистики того времени — «Отрывка путешествия в ***», задуманного, воз­можно, еще во времена «Трутня» (см. 8-й и 17-й листы «Трутня» 1770 г.) и опубликованного в одном из первых же номеров «Жи­вописца» (в 5-м листе) за условной подписью.

В «Отрывке» дается исключительное по яркости и эмоцио­нальной силе описание некоей «деревни Разореной» — «сего обиталища плача»,— изнемогающей под невыносимым управле­нием «жестокосердого тирана» — помещика. Гнетущее впечатление от описания этой деревни особенно усилено тем, что в центре его автором поставлены жалкие образы голодных и смертельно за­пуганных помещиком крестьянских ребятишек. Один из высту­павших в комиссии по составлению нового «Уложения», депутат от однодворцев Маслов, указывал на бедственное положение крестьянских ребятишек: «Есть такие владельцы… мужиков денно и нощно работою понуждает… а того не думает, что через его отягощение в крестьянских домах дети с голоду зле поми­рают; он же веселится, смотря на псовую охоту, а крестьяне горько плачут, взирая на своих бедных голых и голодных малых детей». Словно бы наглядной иллюстрацией к этим словам «От­рывок» и является.

«Отрывок путешествия в ***» представляет собой самое рез­кое и негодующее изображение в нашей литературе крепостного рабства вплоть до выхода в свет в 1790 г. знаменитого радищев­ского «Путешествия из Петербурга в Москву», непосредственно связанного с ним и в идейно-тематическом, и в жанровом отно­шении. Не удивительно величайшее возмущение, которое вызвал «Отрывок» со стороны дворян-крепостников, усмотревших в нем дерзостное нападение на «целый дворянский корпус». Новиков и сам понимал серьезность и ответственность этой статьи и за­ранее постарался обезопасить, насколько это было возможно, себя и свой журнал.

Печатая «Отрывок», Новиков с самого начала стремится по­ставить его под защиту императрицы. В специальном редакцион­ном примечании к «Отрывку» он прямо заявляет, что будь это в недавние времена, при Елизавете, он вовсе не решился бы на­печатать присланное ему «сатирическое сочинение» в своем жур­нале: «Не осмелился бы я читателя моего поподчивать с этого блюда, потому что оно приготовлено очень солоно и для нежных вкусов благородных невежд горьковато». «Но,—добавляет он,— ныне премудрость, седящая на престоле, истину покровительствует во всех деяниях». Позднее, в статье «Английская прогулка», на­печатанной в «Живописце» месяца два спустя после «Отрывка», Новиков подчеркивает, что автор последнего нападал в нем не на дворянство вообще, а всего лишь давал изображение дурного помещика, злоупотребляющего своей властью.

Помещая через некоторое время (в 14-м листе) продолжение «Отрывка», Новиков сопровождает его весьма выразительным примечанием под строкой: «Я не включил в сей листок разговор путешественника с крестьянином по некоторым причинам; благо­разумный читатель и сам их отгадать может». Всем этим как бы снова подчеркивалась лойяльность издателя. Вместе с тем тут же Новиков дает весьма недвусмысленно понять и то, что в этом разговоре заключалось: «Впрочем, я уверяю моего читателя, что сей разговор, конечно бы, заслужил его любопытство и пока­зал бы ясно, что путешественник имел справедливые причины обвинять помещика Разореныя деревни и подобных ему». Закан­чивается продолжение «Отрывка» упоминанием о некоей «де­ревне Благополучный», о которой путешественнику насказали весьма много доброго, и о «нетерпеливости» скорее ее повидать. Но описания этой деревни на страницах «Живописца» так и не появилось. Тем самым читателям как бы подсказывалось, что благополучных деревень, как и благополучных крестьян, в крепо­стнической екатерининской России не существует. Больше того, вместо описания деревни Благополучной в следующем же 15-м номере «Живописца» появляется первое из серии знаменитых «Писем к Фалалею». «Письма к Фалалею» представляют собой не только высшее достижение сатиры новиковских журналов, но и вообще едва ли не наиболее художественно удавшийся образец всей нашей сатирической литературы XVIII в., за исключением комедии Фонвизина «Недоросль», к которой они нас как бы непо­средственно и подводят.

К сыну, уехавшему служить в Петербург, пишут письма из провинции, из своего поместья, отец, мать и дядя. Патриархаль­ные наставления, жалобы на новые иноземные порядки переме­жаются в них зарисовками дикого быта невежественных и бесче­ловечных крепостников. Отец Фалалея, Трифон Панкратьевич, старый солдафон, позднее служивший, видимо, по гражданской части, но отрешенный «от дел за взятки», вздыхает по старым временам. «Сказывают, что дворянам дана вольность: да чорт ли это слыхал, прости господи, какая вольность? Дали вольность, а ничего не можно своею волею сделать; нельзя у соседа и земли отнять… Эх! Перевелись старые наши большие бояре: то-то были люди, не только что со своих, да и с чужих кожи драли. То-то пожили да поцарствовали, как сыр в масле катались…» Дерет кожу со своих крестьян и Трифон Панкратьевич. Однако пользы, как говорит он, от этого мало: «С мужиков ты хоть кожу сдери, так не много прибыли. Я, кажется, таки и так не плошаю, да што ты изволишь сделать: пять дней ходят они на мою работу, да много ли в пять дней сделают; секу их нещадно, а все прибыли нет; год от году все больше мужики нищают; господь на нас прогневался, право, Фалалеюшка, и ума не приложу, что с ними делать…» Подстать Трифону Панкратьевичу и его супруга, Акулина Сидоровна. «То-то, проказница,— нежно замечает о ней Трифон Панкратьевич,— я за то ее и люблю, что уж коли при­мется сечь, так отделает, перемен двенадцать подадут» (т. е. пере­мен двенадцать розог). Таким же растили родители и Фалалеюшку. Папаша с умилением вспоминает о его детских забавах: «Бывало, ты в молодых летах забавлялся: вешивал собак на сучьях, которые худо гоняли за зайцами, и секал охотников за то, когда собаки их перегоняли твоих. Куда какой ты был проказник смолоду! Как, бывало, примешься пороть людей, так пойдет крик такой и хлопанье, как будто за уголовье в застенке секут; так, бывало, животики надорвем со смеха». Трифон Панкратьевич благочестив. «Ходишь ли в церковь, молишься ли богу и не по­терял ли ты святцев, которыми я тебя благословил?» — спраши­вает он сына, но тут же советует ему беречься от «поповских завидливых глаз». Трифон Панкратьевич — любящий супруг; свой семейный быт, отношение к жене он ставит в пример сыну: «Виноват я перед нею: много побита она от меня на своем веку; ну да как без этого! Живучи столько вместе, и горшок с горшком столкнется, как без того!.. Учись, сынок, как жить с женою». Смерть супруги потрясла Трифона Панкратьевича. «Отец твой, сказывают, воет, как корова»,— отписывает Фалалею дядюшка, отставной титулярный советник, и тут же философически добав­ляет: «У нас всегда бывает так, которая корова умерла, так та и к удою была добра. Как Сидоровна была жива, так отец твой бивал ее, как свинью, а как умерла, так плачет, как будто по любимой лошади». Не менее колоритно, чем письма отца и дяди, и предсмертное письмо к Фалалею Акулины Сидоровны. Акулина Сидоровна — любящая мать. Перед смертью все ее заботы, все ее помыслы об единственном дитятке Фалалеюшке. Но ее чув­ство к сыну того самого порядка, о котором скажет несколько лет спустя ее ближайший литературный двойник — Простакова в «Недоросле»: «Слыхано ли, чтоб сука шенят своих выдавала?» Об обращении Акулины Сидоровны с крестьянами мы уже знаем. И занемогла-то она смертельно от очередной с ними расправы. Любимую собаку Фалалея Налетку «кто-то съездил поленом и перешиб крестец». Акулина Сидоровна «пошла это дело разыски­вать и так надсадила себя, что чуть жива пришла и повалилась на постель; да к тому же выпила студеной воды целый жбан, так и присунулась к ней огневица». Почувствовав, что пришли ее последние часы, Акулина Сидоровна «в один день трижды испо­ведовалась». «Знать, что у нее многонько грешков-то скопи­лось»,— ехидно замечает дядюшка.

Изображение быта, нравов и немудреной житейской филосо­фии родителей Фалалея замечательно дополняет собой те кар­тины нищей, рабской и забитой жизни крестьян деревни Разоре­ний, которые были даны в «Отрывке путешествия в ***». Там были показаны крепостные крестьяне, здесь — их владельцы. Органическая связь этих произведений подчеркивается и самим издателем «Живописца». Родители Фалалея сразу почувствовали, что сатира «Отрывка» представляет собой прямое на них нападе­ние. «Приехал к нам сосед Брюжжалов и привез с собой ка­кие-то печатные листочки и, будучи у меня, читал их,— пишет сыну возмущенный Трифон Панкратьевич.— Что это у вас, Фалалеюшка, делается, никак с ума сошли все дворяне? Чего они смотрят? Да я бы ему, проклятому, и ребра живого не оставил. Што за Живописец такой у вас проявился?.. Говорит, что поме­щики мучают крестьян, и называет их тиранами… Изволит умни­чать, что мужики бедны. Эдакая беда! Неужто хочет он, чтобы мужики богатели, а мы бы, дворяне, скудели; да этого и господь lie приказал: кому-нибудь одному богатому быть надобно, либо помещику, либо крестьянину: вить не всем старцам в игумнах быть». Заканчивается вся эта негодующая тирада новыми угро­зами по адресу издателя «Живописца»: «О, коли бы он здесь был! То-то бы потешил свой живот! Все бы кости у него сделал, как в мешке. Што и говорить, дали волю… Кабы я был боль­шим боярином, так управил бы его в Сибирь». Ясно, что здесь имеется в виду именно «Отрывок путешествия в ***». Установле­ние непосредственной связи между «Отрывком» и «Письмами к Фалалею» преследовало не только литературные цели. Руга­тельства против «Живописца» и «Отрывка» вкладывались в «Письмах» в уста тех же злонравных помещиков, которые были недовольны новыми порядками, политикой правительства, причем почти так же, как и высмеянные самой Екатериной персонажи ее комедии «О время!». Новиков как бы хотел подчеркнуть, что враги «Живописца» являются вместе с тем и врагами прави­тельства. С этой же целью, очевидно, введено в «Письма» и упо­минание, в качестве доброго помещика, берущего со своих кре­стьян весьма умеренный оброк, одного из самых известных фаво­ритов Екатерины, Григория Григорьевича Орлова. Все это была обычная тактика Новикова, под защиту которой с самого начала, как мы видели, был поставлен издаваемый им «Живописец». Однако в данном случае тактика эта не помогла. С «Живопис­цем» повторилось совершенно то же. самое, что произошло с «Трутнем». Со страниц журнала постепенно исчезают острые сатирические темы, в первую очередь — обличения крепостников; сатира его становится все смирнее и бесцветнее. Конкретные са­тирические зарисовки жгуче-злободневного содержания заменя­ются отвлеченными рассуждениями о человеческих страстях и по­роках вообще. Но и эта перемена не спасла журнала. Подобно «Трутню», не докончив второго года издания, к началу июля 1773 г. «Живописец» оказывается вынужден вовсе прекратить свое существование.

Если домашнее задание на тему: " «Живописец»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.