Взгляды и мировосприятие Льюиса



Вопроса о взглядах, мировосприятии Льюиса я касаюсь осторожно, так же как и вопроса о его политической платформе. Книги Нормана, в особенности те, что были написаны в конце 50-х годов, говорят о многом — хотя и не обо всем. О ненависти к империализму и колониализму («Вулканы над нами», «Зримая тьма»), о суровом осуждении режима Франко в Испании («День лисицы»), о ненависти к фашизму («Десятый год прибытия корабля», «Почитаемое сообщество»). Говорят они и о другом — об осторожном нащупывании перспектив, желании понять и наметить исход того сражения, которое началось, но еще не окончилось во всем мире.

Десятки вулканов постоянно угрожают Гватемале извержением. Отсюда и название, и эпиграф к одному из лучших романов Льюиса. Но вулканы — аллегория, и их извержение — метафора, к которой прибегает автор, говоря от имени рассказчика: «Я чувствовал себя человеком, замешкавшимся на склоне вулкана, когда лава уже потекла из кратера». Говоря о мирном населении Гватемалы, страны, находящейся в «сфере влияния» США, Льюис понимает силу зреющего сопротивления и предсказывает возможный финал пока еще глухой борьбы. Но это скорее намечено, чем сказано прямо и решительно.

Намечен путь борьбы и в «Зримой тьме», когда Лейверс, рассказчик, повествующий о бесчинствах фашистских отрядов в Алжире, замечает: «Уничтожить Организацию (имеется в виду организованный отряд ультраправых) не под силу слабеньким сторонникам христианской тактики. Победить ее может только народ, готовый к бою, пробудившийся наконец от длительного сна».

Впрочем, Льюис воздерживается от программных высказываний. Он подчеркивает то обстоятельство, что не принадлежит к какой-либо партии; вместе с тем позиция его очевидна. «Еще мальчиком я инстинктивно клонился влево, — говорил мне Льюис. — И всегда оставался верен своим левым симпатиям. Но в то же время я никогда не был связан с какой-либо партией. В разное время я думал о вступлении в коммунистическую партию, но так этого и не сделал… В чем-то Лейверс (герой «Зримой тьмы». — В. И.) на меня очень похож…»

«…Вас не раздражают американские самолеты, которые так назойливо гудят день и ночь над вашим домом? — спрашиваю я. — Они оскорбляют ваши замечательные памятники старины, ваше национальное достоинство».— «А я их не замечаю», — отвечает мне Льюис. И хотя я решительно ему не поверила, мне пришлось в то время этим ответом удовольствоваться.

Осенью 1966 года, то есть через год после того, как происходил этот разговор в доме Льюиса, я из английских газет узнала о поступке «романиста Н. Льюиса, живущего в Финчингфильде». В газетах сообщалось, что писатель сделал представление начальнику местной авиабазы о том, что не желает далее сдавать квартиру одному из его офицеров — офицеру той армии, которая бомбит мирных жителей Вьетнама. Изгнав таким образом американского лейтенанта, снимавшего небольшой домик на территории его усадьбы, Льюис выразил вполне определенный протест против грязной войны, а косвенно и против американской военщины, по-хозяйски расположившейся на зеленых полях древнего Эссекса.

Прочитав эту заметку, я не могла удержаться от улыбки: так вот как «не замечал» Льюис — страстный антиколониалист — присутствия американских опекунов на его земле! Поистине много у него «лежит под водой»! О многом у него действительно не стоит допытываться.

Узнав о моем пристрастии к средневековой архитектуре, Норман возил меня на своем быстроходном «форде» по дорогам, поселкам и городам Эссекса, показывая мне стариннейшие церкви и соборы Фэкстед, Саффрон Уол-ден, замок Эссексов Хэдинхам и старейшие в Англии здания витенагемотов, ратуш, гильдейских домов. Его память хранит множество интереснейших сведений, и можно заслушаться его рассказами о прошлом страны, о людях, давно ушедших в небытие, об архитектуре домов, выстроенных некогда на эссекскои земле во время нашествия датчан, о принципах архитектуры разных стилей, об отличии французской и английской готики и о многом, многом другом… И все это не изучено в стенах какого-либо университета, а результат огромной любознательности Льюиса.

Переступая через пороги старинных церквей, Льюис не испытывает ничего, кроме восторга перед совершенством архитектуры, резьбы по дереву, цветных витражей. Как-то еще в Москве в общем разговоре были затронуты вопросы религии и посещаемости английских церквей. Норман сразу и решительно обнаружил резкий антиклерикализм, более того, полный, даже, я бы сказала, воинствующий атеизм.

Во время одной из наших бесед в Эссексе естественно встал вопрос о мировосприятии Льюиса. Какова его положительная философия? Норман не ответил. Как-то странно поежившись, он задумался и замолчал, а я не стала настаивать и сменила тему. Но беседа внезапно оборвалась: Норман обнаружил признаки тревоги и усталости — симптомы, которые мне уже были знакомы. Надо было кончать мое дружеское интервью.

Мы спустились вниз, где шумели расшалившиеся дети, сели завтракать. Вопрос был, казалось, закрыт, и я уже не надеялась к нему возвратиться. Лишь впоследствии я научилась понимать Нормана несколько лучше. Всего через два часа после того, как наш разговор, казалось, зашел в тупик, Норман предложил мне очередной «пробег» по дорогам Эссекса. День был теплый и сухой, перспектива увидеть еще несколько зданий, возможно старейших в Великобритании, более чем заманчива.

Не успела захлопнуться дверка машины, как Льюис заявил, точно подхватывая нить прерванного утром разговора: «Вы спрашивали меня, какова же моя положительная философия… Я подумал. Почитайте книгу Экклесиаста. Вы найдете там все, что я мог бы сказать на эту тему…» Пустив машину на скорости 40 миль в час, он начал читать Экклесиаст наизусть, кусок за куском, отрывок за отрывком. Я внимательно слушала. Признаться, меня поразили не так слова Библии в действительно превосходном английском переводе Тинделя, как те параллели, которые невольно возникали из этих слов.

Позднее я взяла у Нормана английский текст Библии и нашла куски из Экклесиаста, прочитанные мне писателем. Начала складываться система. В ней было немало противоречий, и в то же время кое-что в моем восприятии Нормана встало на свои места.

«…Суета сует,— сказал Экклесиаст,— суета сует — все суета,— читала я первую главу. — Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем и возвращается на круги своя…». «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас… И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа. Потому что в многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь…»

Льюис часто (и лично и в письмах) пытался и пытается убедить меня в том, что ему чужд пессимизм. Он даже любит иронизировать: «Но ведь я же пессимист!» — интонацией голоса, мимикой лица стараясь подчеркнуть нелепость подобного представления. Но чем, как не отчаянным пессимизмом, дышит философия его любимой книги, те изречения из нее, которые он объявляет лучшим выражением собственного взгляда на мир и человеческую долю в нем?

«…И увидел я, что преимущество мудрости перед глупостью такое же, как преимущество света перед тьмою. У мудрого глаза его — в голове его, а глупый ходит во тьме; но… одна участь постигает их всех. И сказал я в сердце моем: «и меня постигнет та же участь, как и глупого: к чему же я сделался… мудрым? » И сказал я в сердце моем, что и это — суета. Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого. В грядущие дни все будет забыто, и, увы, мудрый умирает наравне с глупым. И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем…»

Рассуждения Экклесиаста многогранны, и в них я ощущаю созвучие характеру Льюиса — жизнелюба и гедониста, мудреца и скептика. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать: время насаждать, и время вырывать посаженное. Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить… Время искать, и время терять… Время любить, и время ненавидеть… Итак, увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими, потому что это доля его; ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него?.. Итак, иди, ешь с весельем хлеб твой и пей в радости сердца вино твое… Да будут во всякое время одежды твои светлы…»

Узнаю, читая его любимую книгу, и неверие Льюиса, отрицание им всего лежащего за пределами «жизни сей», всего не постижимого разумом.

Если домашнее задание на тему: " Взгляды и мировосприятие ЛьюисаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.