Выход сатирического журнала «Почта духов»



С начала 1789 г. (год завершения Радищевым «Путешествия из Петербурга в Москву») Крылов при поддержке Рахманинова принимается за издание собствен­ного ежемесячного сатирического журнала «Почта духов». Са­мым названием своего журнала, которого он является не только издателем, но, в сущности, и единственным автором, Крылов как бы подчеркивает прямую преемственность по отношению к одному из союзников новиковского «Трутня» — «Адской почте» Ф. Эмина. Журнал Крылова строится по тому же композиционному прин­ципу: складывается из писем к арабскому волшебнику Маликульмульку подземных, воздушных и водяных духов — гномов, силь­фов и ондинов. Всего в «Почте духов» помещено 48 писем: 45 от лица восьми различных духов, одно письмо философа Эмпедокла и два ответных письма Маликульмулька. Сам издатель, Крылов, объявляет себя секретарем Маликульмулька, получившим от него право издать его переписку.

Сатирическое восприятие существующих политических поряд­ков, общественных отношений и нравов глазами «постороннего» наблюдателя — давний . литературный прием. У нас он был использован еще Кантемиром в его пятой сатире, где мифологи­ческое лесное существо — сатир, побывавший среди людей,— по­вествует сочинителю Периергу о многообразных видах людского злонравия. Прием этот очень удобен и пришелся по вкусу писа­телям XVIII в. С одной стороны, точка зрения подобного наблю­дателя, который оглядывает человеческое общежитие как бы в первый раз, проистекающая отсюда наивная непосредственность и столь же наивные удивление и подчас негодование по поводу того, что он видит, усиливают сатирическую остроту восприятия и воспроизведения того, к чему все давно привыкли. С другой сто­роны, суд над современным обществом производится со столь из­любленной писателями XVIII в. позиции рационалистической «естественности», «разумности» и «справедливости». Все это мы и находим в журнале Крылова, представляющем собой своеобраз­ный сборник новелл и морально-философских рассуждений.

В «Почте духов» перекрещиваются, непрерывно перебивая друг друга, несколько фабульных линий и вместе с тем дается несколько планов изображения действительности. Первое же письмо от гнома Зора заключает в себе фабульный зачин, дол­женствующий сообщить всей переписке некое сюжетное единство. Богиня подземного царства, Прозерпина, побывав на земле, воз­вращается оттуда модницей и «вертопрашкой» и хочет переделать на новый лад весь адский двор. Плутон, который находится под башмаком у жены, посылает на землю Зора с поручением доста­вить в ад модных парикмахеров, портного и купца-галантерейщика. Так мотивируется появление на земле Зора и большинство встреч и знакомств, которые он там завязывает. Этот лее компози­ционно-мотивировочный зачин продолжается и далее. Под влия­нием новых модных порядков — выбывают из строя, «надрываются от смеха» адские судьи — Минос, Радамант и Эак. Плутон от­правляет на землю другого гнома, Буристона, с явно безнадеж­ным заданием: разыскать там трех новых «честных и беспри­страстных судей» (третье письмо). Так мотивируется серия писем Буристона. Однако уже в отношении третьего адского духа, Астарота, мотивировка меняется. Астарот посылается владыкой ада — притом уже не античным Плутоном, а еврейско-христианским Вельзевулом — на землю в ответ на призыв нищего поэта. Письма сильфов с самого начала оказываются вне какой бы то ни было мотивировки. Воздушные духи свободно носятся над землей, появляясь то там, то здесь, и повествуют Маликульмульку обо всем, что открывается их взорам. Так же, без всякой специальной мотивировки, даются письма к Маликульмульку фи­лософа Эмпедокла и водяного духа — ондина Бореида. Да и в от­ношении гномов Зора и Буристона первоначальная мотивировка в ряде случаев стирается. Так, например, письмо XXX начинается словами, не имеющими никакого отношения к поручению Прозер­пины: «Недавно, прогуливаясь по городу, любезный Маликульмульк, вздумалось мне осмотреть здешние книжные лавки» — и дальше все письмо посвящено литературным темам, в частности содержит в себе очередной выпад Крылова против давнего лите­ратурного врага — Княжнина. Не поручением Прозерпины, а по­просту «любопытством» мотивируется и одно из следующих писем Зора — о посещении им театра (письмо XLIV). Все это нарушает первоначально намеченное фабульное единство сборника писем духов. Но вместе с тем в самом расположении и последователь­ности писем чувствуется твердая рука, выдерживается единый композиционный принцип. За немногими исключениями, письма гномов и сильфов правильно чередуются между собой. Это пол­ностью отвечает и членению писем на два основных раздела: са- тирико-повествовательный и сатирико-философический, которые опять-таки не случайно распределяются между двумя катего­риями духов. Сатира — удел по преимуществу подземных, адских духов, что находится в соответствии с их «бесовской», адской природой; наоборот, парящие в небесах, с высоты взирающие на жизнь, воздушные духи с выразительными именами Дальновид, Световид, Выспрепар предаются высоким философским размыш­лениям на самые разнообразные темы, непосредственно связанные, однако все с теми же созерцаемыми ими людскими отношениями.

Наблюдатели и рассказчики-«духи», благодаря своей условно нематериальной природе, всюду могут проникать, при желании принимая тот или другой облик, а зачастую и вовсе оставаясь не­видимыми. Это дает им возможность наблюдать жизнь без всяких покровов и прикрас. Обо всем, что они видят, как и о своих раз­мышлениях по этому поводу, они дают подробный отчет в пись­мах. Это позволяет автору набросать самую широкую сатириче­скую картину жизни современного ему общества в самых различ­ных ее формах и проявлениях.

Резкость и смелость обличений в «Почте духов» поразили даже современников радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву». Так, например, секретарь великого князя Александра Павловича (будущего Александра I) Массой в своих «Секретных мемуарах», вышедших на французском языке в Париже в 1800 г., отзывался о «Почте духов» как о «периодическом издании, наи­более философическом и наиболее колком из всех, какие когда- либо осмеливались публиковать в России». Именно это, повиди­мому, и заставило того же Массона, как, возможно, и некоторых других современников, приписывать всю «Почту духов», первое издание которой выходило анонимно, перу самого Радищева.

Действительно, идейная и тематическая близость ряда мест «Почты духов» и радищевского «Путешествия» бросаются в глаза (ср., например, письмо XLV сильфа Выспрепара о посещении им столицы «Великого Могола» и знаменитое описание царского сна в главе «Путешествия» «Спасская Полесть»), Это побудило многих исследователей, опираясь на свидетельство Массона, выдвинуть предположение о том, что автором некоторых из писем и в самом деле был Радищев. В настоящее время после длительной дискус­сии по этому вопросу можно считать почти окончательно установ­ленным, что весь материал «Почты духоз» принадлежит самому Крылову или по меньшей мере, в отдельных случаях, редакторски обработан им. Но вместе с тем совпадения эти наглядно свиде­тельствуют, насколько близки были к Радищеву общественно-по­литические взгляды молодого Крылова.

Крылов был убежденным и последовательным гуманистом-демократом. В одном из стихотворений этого периода (послание «К Другу моему А. И. К.», 1793 г.) Крылов выдвигает следую­щую знаменательную формулу своего общественного поведения, невольно приводящую на память известные слова Максима Горь­кого «Прекрасная это должность быть человеком»:

  • Чинов я пышных не искал;
  • Который я ношу в природе,—
  • И счастья в том не полагал,
  • Чин человека; — в нем лишь быть
  • Чтоб в низком важничать народе,—
  • Я ставил должностью, забавой;
  • В прихожих ползать не ходил.
  • Его достойно сохранить
  • Мне чин один лишь лестен был,
  • Считал одной неложной славой.

В острых шаржах-гротесках писем «духов» гуманист Крылов метко зарисовывает самые разнообразные и дикие формы обесчеловечения паразитарно-эксплуататорской верхушки общества — крепостников-помещиков. «Почта духов» представляет собой как бы сгущенный итог передовой сатирической традиции литературы XVIII в. В ряде зарисовок «Почты духов» оживают персонажи сатир Кантемира. Таковы, например, невежественный «дворянин, живущий в деревне», и «поверженный в роскошь и негу богач», нападающие на науку и просвещение доводами кантемировских Сильвана, Луки и Медора (письмо VII, от сильфа Световида). Другой известный образ Кантемира напоминает и крыловский Промот: «Познай…,— продолжал он… показывая ей правую руку, усеянную перстнями,— познай, что на этих пальцах сидит мое село Остатково; на ногах ношу я две деревни — Безжитову и Грабленную; в этих дорогих часах ты видишь любимое мое село Частодавано; карета моя и четверня лошадей напоминают мне прекрасную мою мызу Пустышку; словом, я не могу теперь взгля­нуть ни на один мой кафтан и ни на одну мою ливрею, которые бы не приводили мне на память заложенного села или деревни или нескольких душ, проданных в рекруты, дворовых». Все это, в сущности, развитие одного стиха из второй сатиры Кан­темира о «злонравном» дворянине Евгении: «Деревню взденешь потом на себя ты целу». В «Почте духов» можно найти очень много мест и эпизодов, напоминающих читателю наиболее приме­чательные сатирические образы и мотивы журналов Новикова и Федора Эмина. И дело тут не только в литературной преемствен­ности, а и идейной близости.

С самого лее начала своей деятельности леурналиста-сатирика Крылов как бы возобновляет и знаменитый спор о характере, фор­мах и задачах сатиры, который велся в свое время между «Трут­нем» и «Всякой всячиной»; причем он решительно становится в этом споре на сторону Новикова. «Всякая всячина» обвиняла сатиру «Трутня» в отсутствии «человеколюбия и кротости», изо­бражая сатирика в качестве черного «меланхолика» и человеко­ненавистника — «мизантропа». В том же Екатерина упрекала и автора «Путешествия из Петербурга в Москву». Крылов в одном из первых же писем «Почты духов» (письмо IV, от сильфа Даль- новида к волшебнику Маликульмульку) демонстративно высту­пает в защиту «мизантропов»: «Когда я размышляю, мудрый и ученый Маликульмульк, о поведении большей части людей ны­нешнего света, то, признаюсь, что не только извиняю, но даже хвалю поступки и образ мыслей тех людей, которым дают назва­ние мизантропов… Все то, в чем их упрекают, есть некоторым образом хвала их добродетели. Какой смертный, следующий пу­тем истины, не возгнушается тех гнусных страстей и пороков, коими свет сей преисполнен? Возможно ли, чтобы сие не учинило его суровым, унылым и задумчивым?» Тезису «Всякой всячины» о том, что меланхолики являются врагами общества и человече­ства, Крылов противопоставляет прямо противоположное утвер­ждение: «Так, мудрый и ученый Маликульмульк, я весьма в том уверен, что ничто не может быть столь полезно для благосостоя­ния общества, как великое число сих мизантропов; я почитаю их за наставников и учителей рода человеческого». «Если бы при дворах государей,— продолжает далее сильф Да пьновид,— находилось некоторое число мизантропов, то какое счастие после­довало бы тогда для всего народа! Каждый государь, внимая гласу их, познавал бы тотчас истину. Один мизантроп истребил бы в минуту все те злодеяния, кои пятьдесят льстецов в продолжение целого месяца причинили. Министры, судьи, вельмолеи, одним ело- ном, нес те, коим вверено благосостояние народное, трепетали бы при едином названии мизантропа». Во всех этих заявле­ниях полностью отражена принципиальная позиция Крылова-сатирика, для которого «польза обществу» является основной целью его «язвительных шуток» и суровых обличений. Сочетание в лице автора писем «язвительного» шутника и насмешника и «сурового задумчивого мудреца» и составляет специфическое своеобразие крыловской «Почты духов», определяя собой то деление ее сати­рического материала на две уже указанные разнохарактерные части — философические письма сильфов и повествовательные письма гномов,— которое заставляло многих исследователей пред­полагать наличие в журнале по меньшей мере двух, если не больше, авторов — сотрудников его.

В философических письмах «Почты духов» автор подымает почти все вопросы, которые волновали передовую общественную мысль второй половины XVIII в. Двадцатилетний юноша, писа­тель-самоучка, Крылов выказывает в них (лучшее свидетельство исключительной его одаренности) блестящую осведомленность в области просветительной мысли — от Кантемира и Ломоносова до Новикова и Радищева у нас, от Монтескье, Вольтера, Руссо до Гельвеция, Рейналя на Западе. При этом перед нами не про­сто начитанный человек, а зрелый мыслитель, вполне овладевший интеллектуальным оружием, выкованным русскими и западноев­ропейскими просветителями, и мастерски пользующийся этим оружием для решения целого ряда наиболее жгучих морально- философских и социально-общественных проблем своей современ­ности. Сильфы рассуждают в своих письмах о том, в чем заклю­чается «истинное блаженство» человека и «истинная мудрость», о том, кто может считаться «истинно честным человеком» равно как «истинным дворянином», ставят вопросы об истинном и лож­ном героизме, о войнах справедливых и несправедливых, о веро­терпимости, о добродетельных царях и о царях-тиранах и т. п. Однако и философические письма сильфов проникнуты сатириче­ским духом, наполнены «язвительными шутками».

В еще более язвительные сатирические тона окрашены письма гномов. Сатира гномов, как и укоризны сильфов, носит демокра­тический характер. В одной из своих позднейших сатирических статей, опубликованных в «Зрителе» — «Мысли философа по моде, или способ казаться разумным, не имея ни капли разума»,— Крылов, непосредственно продолжая сатирическую линию Нови­кова, саркастически советует вступающему в свет юнцу: «С са­мого начала, как станешь себя помнить, затверди, что ты благо­родный человек, что ты дворянин и, следственно, что ты родился только поедать тот хлеб, который посеют твои крестьяны,— словом, вообрази, что ты счастливый трутень, у коего не обгры­зают крыльев, и что деды твои только для того думали, чтобы доставить твоей голове право ничего не думать» (I, 332—333). В полном соответствии с этим в письмах гномов рисуется целая сатирическая галерея трутней различных сословий — даются при­чудливо-карикатурные образы представителей придворной знати, поместного дворянства, бюрократии, купечества. Гномы зло и едко высмеивают «жестокосердых вельмож», знатных господ — «потомков Калигулина коня», кичащихся своим благородством, и знать новую, взяточников-чиновников, судей Тихокрадовых, куп­цов Плуторезов, тупоголовую военщину — Рубакиных, развращен­ное светское общество — щеголей и щеголих Припрыжкиных, Бесстыд, Неотказ, графинь Ветран и княгинь Щепетихиных, сво- ден-хозяек французских «модных лавок» и их братьев — «фран­цузских беглецов с висилицы», нанимающихся в учителя, и т. д. Вся эта пестрая и гротескная толпа сатирических карикатур не­посредственно примыкает к сатирическим образам и зарисовкам новиковских «Трутня», «Живописца» и «Кошелька».

Крылов подхватывает и развивает один из особенно ходовых мотивов предшествующей сатиры — мотив своеобразной «зооло- гизации» «злонравного» общества тунеядцев, которая была на­чата еще Сумароковым и нашла свое наиболее замечательное художественное воплощение в образе фонвизинского Скотинина. Подобно персонажам «Писем к Фалалею» и «Недоросля», сати­рические персонажи «Почты духов», один из которых так и на­зывается «Скотонрав», в одинаковых тонах говорят и о людях, и о животных. Знатный бездельник Припрыжкин в восторге рас­сказывает гному Зору, что исполнились его главнейшие жела­ния — иметь запряжку лошадей, богатую невесту, любовницу- танцовщицу и маленького мопса. Зор поздравляет Припрыжкина: «Поздравляю тебя, любезный друг… с исполнением твоего жела­ния, а более всего с невестою; я уверен, что ты не ошибся в твоем выборе».— «Конечно,— сказал он,— лошади самые лучшие, ан­глийские!» и т. д.

О людях, которые живут «бесполезною жизнью» и «без вся­кого размышления предаются одним только чувственным удо­вольствиям», на страницах «Почты духов» неоднократно гово­рится, что они «уподобляют себя несмысленным скотам». Для творчества Крылова этот мотив тем любопытнее, что здесь Кры­лов-сатирик непосредственно соприкасается с миром своего буду­щего басенного творчества. Подчас в «Почте духов» встречаются места, как бы непосредственно предваряющие будущие басни. «Возмогут ли все наставления Сенеки и Эпиктета произвесть ка­кое действие над глупою головою петиметра?» — вопрошает (в письме IV) сильф Дальновид: «Сделают ли они его разумней­шим? Заставят ли быть полезным обществу и не принимать более на себя тех смешных телодвижений и ужимок, чрез кои уподоб­ляется он обезьяне?». Письмо другого сильфа, Световида, как бы развивая эту тему, специально посвящено «удивительному сходству чувств, склонностей и поступок петиметра и обезьяны». Здесь мы как бы имеем первую прозаическую наметку всего знаменитого цикла басен Крылова об обезьянах («Обезьяна». «Обезьяны», «Зеркало и обезьяна» и др.).

Однако в своем сатирическом изничтожении «трутней» Кры­лов идет еще далее. Он лишает их не только души человека, не и души животного, превращает в неодушевленную куклу, меха­ническую, бездушную «машинку». «Сластолюбивый богач», кото­рый пользуется «оставшимся после отца награбленным имением»; уподобляется мраморной статуе: «Подвозят ему великолепный экипаж; два лакея, подхватя под руки, сажают его в карету, с такой же трудностию, как бы несколько сильных извозчиков накладывали на телегу мраморную статую». С «каменной статуей» «из разных цветов мрамора» сравнивается и вельможа (письмо XXVI). В своем последующем сатирическом творчестве Крылов пойдет еще дальше — уподобит статуе самого царя. В од­ном из самых знаменитых сатирических произведений Крылова — «восточной повести» «Каиб» — фея успокаивает могущественного восточного государя — калифа Каиба, который пустился инког­нито странствовать по своей стране. «Каиб,— сказала она ка­лифу,— я выдумала способ сокрыть путешествие твое от народа и от самых визирей твоих… Я приготовила куклу и дала ей такие способности, что она, до возвращения твоего, заменит с успехом твое место… Поверь: ни одна душа не узнает, как изрядно под­меню я тебя статуєю из слоновой кости, которая в твое отсутствие наделает много славных дел».

Столь же часты у Крылова сопоставления людей с «кук­лами». «Чем более живу я между людьми…— пишет гном Зор,— тем более кажется мне, будто я окружен бесчисленным множеством кукол, которых самая малая причина заставляет прыгать, кричать, плакать и смеяться. Знат­ная барыня заплачет, и в ту ж минуту все лица вокруг ее смор­щатся; большой барин улыбнется, и вдруг собранные вокруг его машинки на красных каблучках зачинают хохотать во все горло. Никто не делает ничего по своей воле, но все как будто на пру­жинах…». Как бы резюмируя свои впечатления от «зло­нравного» общества, Зор заявляет: «Все говорят, будто прибли­жается последний век; а я так думаю, что свету преставление давно уже было и что люди все померли, а остались одни только машины, которые думают, будто они действуют, как между тем самая малейшая неодушевленная вещь приводит их в движение». Это сопоставление светских тунеядцев с механическими куклами встречается и в позднейших сатирических статьях Кры­лова. Так, в «Мыслях философа по моде» последний, обращаясь к своим «любезным собратьям» — светским бездельникам, уси­ленно культивирующим «наследственное прилепление к невеже­ству», прямо сравнивает их с балаганными марионетками.

Слова Новикова в сатирических ведомостях «Трутня» о не­коем владельце двух тысяч душ, который сам без души, развер­тываются Крыловым в своеобразную картину обездушенного об­щества, представляющего собой мир механизированных кукол. От всех этих «кукол на пружинах», «машинок на красных каблуч­ках», статуи-калифа — прямой путь к сатире Салтыкова-Щедрина с его сатирической сказкой «Игрушечного дела людишки», со зна­менитыми градоначальниками из «Истории одного города», вроде пресловутого Органчика или другого почтенного градоправителя, подполковника Прыща с фаршированной трюфелями головой.

Однако сатирический гротеск — это только один из приемов, свойственных литературной манере Крылова-сатирика. Основную силу крыловской сатире придает пропитывающая всю ее насквозь язвительная ирония. В большинстве своих писем «духи» ограни­чиваются почти протокольным описанием того, что они видят и слышат на земле, в различных сферах общественной жизни. Но краски для этого описания выбраны так удачно, изображаемые лица и эпизоды представлены с такой живостью, самый тон из­ложения при его словно бы эпической бесстрастности исполнен такого негодующего сарказма, что набросанные картины оказы­ваются жесточайшим обвинительным приговором над всем строем жизни эксплуататорской верхушки общества. Возьмем хотя бы описание дома знатного вельможи, который можно одновременно назвать храмом, театром и аукционом. «Храмом можно назвать этот дом потому, что всякое утро бывает в нем поклонение жи­вому, но глухому и слепому идолу; театром потому, что здесь нет ни одного лица, которое бы то говорило, что думало, не выклю­чая и самого сего божества; а аукционного комнатою потому, что тут продаются с молотка публичные достоинства». В осо­бенности замечательно описание прихожей вельможи, наполнен­ной бедняками: «отягченными усталостию и летами» стариками, которые «облокачивались своими седыми головами о холодные стены», бледными и изможденными женщинами с грудными мла­денцами на руках, безногими инвалидами. Описание это не только отразилось на знаменитых строфах державинского «Вельможи», созданных пятью годами позднее, ко и вызывает в памяти написанные больше чем полвека спустя «Размышления у парадного подъезда» Некрасова.

Сатира «Почты духов», как уже подчеркивалось, крепко свя­зана с традициями нашей сатиры XVIII в. И дело тут не только в преемственности отдельных сатирических мотивов, айв самом методе сатирического изображения действительности — рациона­листической-прямолинейности в построении сатирического харак­тера. Но в то же время автору «Почты духов» в ряде случаев удалось выйти за условно-рационалистические рамки класси­цизма, изобразить действительность, говоря словами самого же Крылова, «очень сходно с природой».

Закономерно, что и положительные общественные идеалы Крылова, по сравнению с сатирой новиковских журналов, отли­чаются еще большим демократизмом. Так, если Новиков противопоставлял представителям всех слоев дворянства добродетельного «мещанина» — интеллигента-разночинца,— Кры­лов рядом с последним ставит и крепостного крестьянина. «Ме­щанин, добродетельный и честный крестьянин, преисполненные добросердечием, для меня во сто раз драгоценнее счисляющего в своем роде до 30 дворянских колен, но не имеющего никаких достоинств, кроме того счастия, что родился от благородных ро­дителей, которые так же, может быть, не более его принесли пользы своему отечеству, как только умножали число бесплодных ветвей своего родословного дерева»,— читаем в одном из писем Дальновида. «И самый низкий хлебопашец, исполняю­щий рачительно должности своего состояния, более заслуживает быть назван честным человеком, нежели гордый вельможа и не- смысленный судья»,— пишет тот же сильф Дальновид в другом месте. Здесь автор «Почты духов» также прямо прибли­жается к Радищеву.

Не удивительно, что «Почту духов» постигла примерно та же судьба, что и новиковский «Трутень». Не докончив подписного года, «Почта духов» прекратила свое существование, и есть все основания полагать, что произошло это не по желанию и воле издателя. Но как Новиков не успокоился после закрытия «Трутня», а, воспользовавшись первым же удобным случаем, приступил два года спустя к изданию своего нового сатирического журнала «Живописец», так не сложил оружия и Крылов.

Если домашнее задание на тему: " Выход сатирического журнала «Почта духов»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.