В плену ошибок и колебании (М. Кулиш)



Упаднические мотивы, к сожалению, делаются все более ощутимыми в новых произведениях М. Кулиша, и в частности в пьесе «Хулий Хурина» (1926). Увлекшись сатирическими обличениями, драматург создает комедию, или «комедийку», как он ее сам назвал, бесспорно остро­умную, язвительную, но чрезмерно гиперболизированную, во многом неясную, с весьма нечетким критическим па­фосом.

Советская сатира отличается тем, что ее отрицание служит утверждению положительных идеалов. Однако этого не ощущаешь в остром сатирическом произведении М. Кулиша. Можно было бы простить драматургу отсут­ствие положительных образов, ведь сатирическая коме­дия может быть построена и на одних отрицательных персонажах! Но в таком случае позиция самого автора должна быть определенной и последовательной: зачем собрал он такой букет уродливых явлений, во имя чего вывел на свет божий столь мрачную галерею никчемных героев? Ясного на это ответа пьеса Н. Кулиша не дает. В ней, к сожалению, имеются и более существенные огрехи, и авторские просчеты. Пьеса «Хулий Хурина» несет на себе определенный отпечаток неверия, разоча­рования—всего, чем болели хвильовистские круги; а к ним близок был и М. Кулиш — тогдашний президент Ваплите (Вольной академии пролетарской литературы).

Хотя в те годы критики его комедии выступали за­частую слишком прямолинейно, все же многие из их упре­ков имели серьезные основания. Нельзя, например, не принять во внимание мысли М. Новицкого (Ионы Вочревесущего), который, анализируя комедию «Хулий Хури­на», указывал в статье «Трагедия фактика» на то, что анекдот, исключительный факт, уродливое отклонение автор пьесы трактует как явление типическое, присущее советской действительности (М. Новицкий, «На ярмар­ке», «Гарт», 1930, стр. 55).

Последующие пьесы драматурга были отмечены подоб­ными же идейными тенденциями. В драме «Зона», напи­санной в 1926 году, а затем — в 1929 году — переработан­ной автором и названной «Тупик», речь идет о глухих обывательских тупиках, мещанских закоулках; события пьесы развертываются во время чистки партии. Вернее, драматург использовал столь важное и острое политиче­ское мероприятие, как чистка партии, для того, чтобы в образной форме излить свои болезненные настроения, выразить ошибочные воззрения на самый ход, на разви­тие революционных событий.

Ничего, казалось бы, нет плохого в том, что писатель обратился к сатирическому обличению бюрократа и карьериста, человека морально разложившегося — Анд­рея Оверковича Радобужного. Рисуя непривлекательный облик фарисея с партийным билетом в кармане, «ано­нима и псевдонима», как прозвал Радобужного другой персонаж пьесы — скульптор Овчар, — автор тем самым подтверждал целесообразность такой меры, как очище­ние партийных рядов от случайных, нечестных, фальши­вых людишек. Радобужным и вправду не место среди революционных преобразователей жизни, среди ленин­цев. Персонаж этот забыл и свое бедняцкое прошлое, и свои революционные заслуги, забыл о том, что принад­лежит к самой передовой в мире политической партии, оторвался от народа, от жизни, окружил себя льстецами, подхалимами, прихлебателями, поддакивающими каж­дому его слову, занимался лишь самоутверждением и личными, даже домашними делами.

На пару с патроном и секретарь учреждения, которым руководил Радобужный, Антип Кухман — бывший эсе­ровский «бомбометатель и словометатель». Он так же, как его начальник, кстати тоже выходец из эсеров, —- личность циничная, разъеденная скепсисом. Они оба — партийные перерожденцы, чуждые большевикам люди. Образы их очерчены пером гневного и страстного худож­ника, которому, прямо физиологически отвратительно все уродливое и лживое, все внешнее и показное. С этой точки зрения «Тупик» не вызывает возражений.

Но присмотримся детальнее в содержание пьесы, посмот­рим, кто и при каких обстоятельствах выступает на за­щиту ленинских принципов? С каких позиций в пьесе критикуются теневые стороны тогдашней действительно­сти? На что направлен сатирический пафос пьесы? Про­тивопоставлены ли бюрократам и перерожденцам под­линные носители большевистской идеологии и морали, активные деятели нового, советского общества?

Как не жаль, но на все это приходится ответить пре­имущественно негативно. Прежде всего, удивляет, почему в роли пропагандиста ленинских идей, ленинского стиля выступает безработный Терентий Шайба. Дескать, под­линные общественники и патриоты «не у дел». Более того, драматург все время подчеркивает (конечно, не ди­дактически, а художественно опосредствованно), что правда и истина находятся не в центре, а на окраине го­рода, на Пролетарской улице, № 97 (число это тоже тут не случайно), в доме, где живет безработный Шайба. Недаром же именно тут ищет пристанища слепой отец Андрея Радобужного, который позднее, во время чистки, разоблачит недостойное поведение сына.

И опять-таки непонятно, почему поборником справед­ливости выступает слепой человек — глаза ему некогда в отместку за сына выкололи еще деникинцы. К тому же семидесятипятилетний дед Радобужный воюет за правду во имя старого своего бога, во имя собственной совести, а совсем не в силу революционной сознательности.

Искренне возмущается разными неполадками и ошиб­ками также и скульптор Овчар. Но он — пьяница, опу­стошенный, изверившийся человек.

В драматических событиях пьесы активное участие принимает и честный, убежденный коммунист Брус. Од­нако и он в какой-то мере дискредитирован интимными отношениями с женой Радобужного.

Наибольший изъян пьесы в том, что драматургом ниспровергнуты были не одни лишь Радобужные. Обру­шивался он горячо, эмоционально как на подлинные бо­лезненные явления, так и на вымышленные.

Политическая нестойкость художника ощущается и в следующей пьесе Н. Кулиша — «Народный Малахий» (премьера пьесы состоялась в «Березиле» 25 марта 1928 года). «Мы сейчас в состоянии борьбы, а раз борь­ба, то надо бороться, надо нащупывать врагов», — гово­рил драматург на театральном диспуте в Харькове, в марте 1931 года. К сожалению, М. Кулиш не всегда удачно «нащупывал» противников, зачастую путал адре­са для критики, преувеличивал опасность, принимая вто­ростепенное за главное.

Пьеса «Народный Малахий» имеет подзаголовок: «Трагедийное». Однако это определение в большей мере относилось к положению самого автора, чем к жанру произведения. А положение Н. Кулиша и верно было трагическим. Искренний и честный по натуре, революци­онно настроенный, прочно связавший свою личную и творческую судьбу с народом, с большевистской партией (М. Кулиш вступил в ряды КП(б)У в буревом 1919 году), писатель незаметно для самого себя подпадает под влия­ние разрушительных сил чуждой ему идеологии, стано­вится одним из руководящих деятелей довольно зыбких, неустойчивых литературных группировок (Ваплите, «Ли­тературная ярмарка», Пролетфронт), утрачивает в своей творческой и общественной деятельности верный полити­ческий ориентир.

Кто-нибудь может и удивиться, да что уж такого в фантастических приключениях и причудливых проектах бывшего почтаря Малахия Миновича Стаканчика? Ведь из событий пьесы ясно вытекает, что это — человек не совсем нормальный, заумный реформатор, этакий плато­нический мечтатель, искатель какого-то «голубого социа­лизма». Зачем же, дескать, принимать Стаканчика всерь­ез? Посмеялся драматург над жалким этим фантазером, вот и все. Пьеса ведь, в отличие от других произведений М. Кулиша, лишена и крепкого сюжета, и полнокровных характеров. Один лишь Малахий напускает тумана. Остальные же действующие лица — фигуры чисто слу­жебные, схематичные, лишенные плоти и крови. Да и сам Стаканчик — персонаж скорее риторический, деклара­тивный, чем подлинный, действующий герой. Правда, он из породы мечтателей, а люди такого типа всегда внешне пассивны, но зато живут они интенсивной внутренней жизнью...

Подобные размышления могли бы возникнуть у тех, кто нарочито не хочет видеть за драматургическими кол­лизиями и персонажами определенных поэтических сим­волов.

Нет, Малахий Стаканчик совсем не такой уж невин­ный мечтатель. И не так-то забавно его путешествие в «голубую даль», не так-то проста его «голубая мечта»! «Слышишь, трубы запели, — говорит он своему куму. — Чую музыку революции. День голубого социализма вижу. Иду!» Куда ж он идет, куда направляется новейший этот реформатор с Мещанской улицы, № 377? Что скрыто за «эзоповской речью несчастного Стаканчика» (А. Дов­женко)? О чем радеет самозваный этот «всеукраинский делегат»? Чего хочет? «Немедленной реформы личности и в первую очередь всего украинского рода». Вот, оказы­вается, каков объект его непрестанных забот.

Но разве же «красная революция» не заботилась и о внутреннем, духовном преобразовании личности, об ос­вобождении ее из-под социального и национального гне­та, а значит, и от уз частнособственнической психологии, старых навыков, склонностей, предрассудков? Зачем же еще призывать к новой, «голубой революции»!

На то у Стаканчика, должно быть, имелись опреде­ленные основания, имелись свои причины. Малахню, как видим, многое не нравилось в советской действитель­ности.

Какую бы мелодичную «всемирную голубую симфо­нию» ни наигрывал нам Малахий, к каким бы обманчи­вым голубым горизонтам он ни звал, какой быханжеский облик святоши ни обретал — лживость пропагандируе­мой им идеологии очевидна. Политическую ущербность произведения нельзя было устранить никакими пере­делками. Об этом свидетельствует и последний вариант пьесы, опубликованный в № 9 журнала «Литературная ярмарка» за 1929 год.

Художественно пьеса также нечетка, непоследова­тельна, как и по своему содержанию. Туманные символы, декадентская манерность, нарочитая усложненность, рав­нодушие и к смысловой, и к сюжетной цельности произ­ведения — все это пришло на смену реалистической про­стоте и строгости прежних пьес М. Кулиша. И не уди­вительно. Идейная зыбкость всегда сопровождается и неопределенностью, пестротой и разбросанностью в ху­дожественной структуре произведения. Как верно заме­тил Г. В. Плеханов в своей «Истории русской общест­венной мысли», содержание столь тесно связано с фор­мой, что пренебрежение к нему немедленно влечет за собой сначала утрату красоты, а затем и распад формы. Так оно, по сути, и произошло с «Народным Малахием». Нет здесь ни обычного перечисления действующих лиц, ни определенной характеристики персонажей, ни четкой и последовательно развивающейся драматургической интриги, ни выразительного языка. Пьеса предстает нам скорее диалогизированным и весьма туманным повест­вованием о причудливых странствиях главного героя, но отнюдь не подлинно драматургической структурой, ис­полненной пафоса внутренних и внешних столкновений, схваток, борьбы.

Повествовательность, какая всегда была присуща драматургии М. Кулиша, тут стала определяющим ка­чеством: пьеса состоит преимущественно из долгих раз­говоров, споров, деклараций, размышлений, мечтаний. Речь Малахия сплошные монологи, к тому же монологи нарочито путаные, зачастую алогичные, скачкообразные.

Драматургия Н. Кулиша по своей проблематике раз­вивалась достаточно последовательно. Отдельные моти­вы переходят из пьесы в пьесу. Легко в этом убедиться, если вспомнить содержание основных произведений дра­матурга. Так «Коммуна в степях» по смыслу является в известной мере продолжением «97». В «Зоне» варьиру­ются отдельные темы «Хулия Хурины». Проблема укра­инского языка, о чем уже идет речь в «Народном Малахии», становится стержнем драматических коллизий следующей пьесы — «Мина Мазайло», поставленной в «Березиле» и в Театре имени И. Франко весной 1929 года, а позднее опубликованной в журнале «Литературная яр­марка» (№ 6 за 1929 год).

Но все же художественные особенности двух этих произведений совершенно различны. Если «Народный Малахий» — своеобразная абстрактная пьеса с весьма условными событиями и персонажами, то комедия «Мина Мазайло» исходит из реальных жизненных фактов. Тут налицо точно обозначенный драматический конфликт, ясно очерченные противоборствующие силы, выразитель­но обрисованные действующие лица.

Пьеса построена по всем правилам классической ко­медиографии. Смысл ее, узел драматургических столкно­вений, будущие сюжетные перипетии — все это намечено в четкой экспозиции. События развертываются динамич­но, действующие лица обрисовываются непосредственно развитием действия, которое имеет комедийную основу, а также и путем самораскрытия героев. Уже в самом на­чале пьесы, с первых же реплик дочки Мазайло Рины, мы узнаем, о чем пойдет речь в комедии, вокруг чего столкнутся ее герои, какая проблема волнует автора. В простодушных словах Рины обозначается содержание пьесы, существо и характер будущих событий, линия по­ведения действующих лиц. «Ты не можешь представить себе, что у нас в квартире делается, — рассказывает Рина своей подруге. — Братец мой Мокий прямо ополоумел от своей украинской речи, понимаешь... И наверное, убьет папу... Или папа его, ведь уже третья лампочка перегорела,— целую ночь он пишет, по-украински, понимаешь, даже стихи пишет! А папа не то что укрречи от Мокия слушать не хочет, а еще и наоборот — нашу малороссийскую фа­милию сменить затеял и уже себе учительницу подыски­вает, чтобы научила его правильно говорить по-русски... А Мокий не только ничего об этом не знает, а наоборот — мечтает, понимаешь, мечтает к нашей фамилии Мазайло еще Квач прибавить!!! Папа с утра еще пошел в загс на разведку, нельзя ли фамилию переменить...

Мама пишет тайное письмо об этом всем деле, к тете

Моте в Курск, чтобы тетя Мотя... как можно скорей приехала, понимаешь... Поняла теперь, что у нас в квартире творится?»

Вот, по сути говоря, и вся фабула пьесы. Правда, здесь не упомянуты еще кое-какие обстоятельства и пер­сонажи.

И верно, Мина Мазайло пойдет в загс, будет хлопо­тать о новой фамилии — Мазенин, возьмет себе учитель­ницу «правильных произношений русского языка» Баропову-Козино; Мокий займется пропагандой украинского языка, будет препираться с отцом и т. д.

Реалистичность отдельных событий и образов пьесы объясняется тем, что почерпнуты они из жизненных исто­ков. Да и сам замысел пьесы возник у драматурга во время случайного посещения загса. М. Кулиш увидал объявление, в котором говорилось, что какой-то Гимненко меняет фамилию на Алмазов. От этого факта и от­толкнулся писатель в своей работе над пьесой. Получилось так, что реальный врач Гимненко, который стал называться Алмазовым, узнал о намерении Кулиша вклю­чить этот эпизод в свою пьесу. Сначала он запротесто­вал, а впоследствии на спектакле «Мина Мазайло» и сам искренне посмеялся над шутками драматурга по поводу истории с переменой фамилии.

Имелся реальный прототип и у старой учительницы гимназии Бароновой-Козино. Характерный портрет ее драматург нарисовал на основе собственных впечатле­ний от знакомства со старорежимной дамой — матерью директора Олешковской прогимназии Народоставской.

Что же касается дядек Тарасов, то их автор не раз видел в своей жизни и очень хорошо знал их реакцион­ную желто-блакитную подноготную.

Однако и в новой этой пьесе писатель, к сожалению, не сумел последовательно реализовать свой творческий замысел. Одна из кардинальных проблем социалистиче­ского строительства — национальный вопрос — не нашла здесь верного и глубокого истолкования. Драматург и тут допустил серьезные промахи и, говоря его же сло­вами, проявил чрезмерную симпатию к молодому Мокию Мазайло, который ратовал за украинский язык, украин­скую культуру не с позиций пролетарского интернацио­нализма и марксистского мировоззрения, а скорее с точ­ки зрения надклассового национального самосознания.

Мокий, хотя и воевал с дядькой Тарасом, этаким хутор­ским идеологом, все же отрывал национальный вопрос от классовых проблем, смотрел не столько вперед, сколь­ко назад, и докатился почти что до расистских теорий национальной исключительности, придавая преимущест­венное значение биологическим, а не социальным факто­рам. Да и весьма сомнительны призывы Мокия «догнать и перегнать старую европейскую... культуру!». Направ­ление, видите ли, взято на европейскую культуру!

И вновь подвело Н. Кулиша его чрезмерное попусти­тельство подобным типам — он так и не сумел разобрать­ся в самой сути своего героя. У драматурга не нашлось надлежащих сатирических красок, чтобы достойным образом высмеять крайности увлечений Мокия и, так сказать, направить в верное русло важную политическую проблему, не дав ей затонуть в стихийном потоке.

Пусть даже комедия устами комсомольца Губы и вос­славляет советскую власть, Коммунистическую партию; пусть в ней в образах дядьки Тараса и тети Моти раз­венчиваются буржуазные националисты и великодер­жавные шовинисты; пусть на примере Мины Мазайло подвергнуты здесь критике отсталые, ограниченные лю­ди — тени прошлого, все же пьеса в целом не имеет от­четливо очерченного положительного идеала и многое в ней звучит неопределенно, даже фальшиво.

Противоречия, присущие творческой и политической биографии М. Кулиша, заметно отражавшиеся в его пье­сах, к сожалению, дали себя знать и в новой комедии. А драматург ведь пытался низвергнуть вчерашних своих фальшивых идолов, переосмыслить и переоценить свои идейные позиции.

Если домашнее задание на тему: " В плену ошибок и колебании (М. Кулиш)Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.