Ученики и учения Конфуция



Одни неумеренно едят и пьют, злоупотребляют своим здоровьем и силами, черес­чур увлекаясь чувственными удовольствиями, с излишеством предаются труду или отдыху, то тщательно избегая всего стеснительного и неудобного, то не боясь ни трудов, ни усталости: такие люди ослабляют, извращают или уничтожают свои жизненные силы, наживают болезни, с которыми уже не в состоянии бороть­ся, и кончают свою жизнь ранее природой назначенного предела. Большинство людей умирает от этих причин.

Нередко видим людей, которые, будучи одержимы духом честолюбия или гор­дости, постоянно мучат себя, стремясь к достижению того, что выше их слабых сил, которые, принадлежа к низшим классам общества, желают подняться до уровня высших классов; которые под действием страстей вступают в шайки мя­тежников, предаются бесчинному разгулу и всячески вредят обществу: такие люди жертвы беспокойства и забот, тоски и печали, кончают ранее срока свою несчаст­ную жизнь то в томлениях преждевременной смерти, то настигаемые заслужен­ным наказанием. Это второй способ.

Третий свойствен людям, посвятившим себя оружию. Эти люди, рано привык­шие упражнять свои силы, испытывать мужество, презирать опасности и брави­ровать смертью, считают для себя почетным в самых опасных случаях не прини­мать мер предосторожности и казаться бесстрашными и обыкновенно погибают или во время военных действий, или от трудов и усталости, предшествующих этим действиям и их сопровождающих, или от частных ссор между собой. Люди же добродетельные и мудрые гарантированы от всех трех способов, так как не предаются излишеству, не делают ничего вредного обществу, не любят раздоров и войн: со спокойным умом и довольным сердцем, они проводят свои мирные дни в исполнении обязанностей — общечеловеческих, государственных, семейных и об­щественных», «Неизменность в середине (т.е. пользование золотой серединой) — вот что составляет добродетель», — замечает философ.

Один из учеников однажды заявил Конфуцию, что ему наскучило учиться и хотелось бы отдохнуть, — не будет ли для него удобно поступить для этого на службу к государю? «Нет, — отвечал философ, — служба сопряжена с исполне­нием обязанностей и потому не дает успокоения». «А не успокоиться ли на служе­нии родителям?» «Также нельзя». «А в недрах своего собственного семейства?» «Также нельзя». «А в кругу друзей?» «Также нельзя». «А на занятии земледели­ем?» «Также нельзя». «Неужели же мне негде успокоиться?» «Только могила даст успокоение», — заключил философ.

  • Пред вселенной — ничто человек!
  • Он — песчинка на дне океана;
  • Перед вечностью — миг его век,
  • Это — дым пред лицом урагана.
  • Чадо почести, неги, пиров!
  • Твоя слава — лишь пена морская;
  • Она блещет на гребнях валов
  • Лишь при ветре красиво играя,
  • А дела твои - листья; они
  • Древо жизни твоей покрывали;
  • Но твои закатилися дни —
  • С ними вместе и листья пропали.
  • Славный воин, богач и бедняк
  • Одинаково сходят в могилу,
  • Поглощает забвения мрак
  • Их деянья, и славу, и силу.
  • В мире все исчезает навек
  • Вместе с жизнью, и только порою
  • Холмик, сорной покрытый травою,
  • Нам напомнит, что жил человек.

Такие (стихотворно переданные одним из русских поэтов) мысли проводил Конфуций в той песне, которую, играя на гитаре, пел незадолго перед своей кончиной.

Из сказанного можно заключить, что Конфуций решал основные вопросы бытия человеческого не изменяя своему позитивному направлению. Рождение человека, по его мнению, есть один из актов жизни природы, двойственной по форме и единой по существу; смерть есть такой же акт. Объяснение факта получилось, следовательно, эквивалентно самому факту: человек родится и умирает потому, что природе свойственно проявлять свою жизнь в частностях. Для Конфуция бытие человека представлялось готовым фактом, не требующим высшего, транс­цендентального объяснения: человек живет, потому что природа призвала его к жизни; человек умирает, потому что природа назначила предел его существова­нию. Но человек родится, живет и умирает в обстановке объективной природы, в недрах семейства, общества, государства, человечества: для всякого со дня рож­дения это уже готовая обстановка. Человек, если захочет, всегда может прекра­тить свою жизнь и перейти в небытие, но если желает (а нормальный человек всегда желает) продолжать свое существование до естественного предела, то дол­жен знать условия наилучшего существования, должен знать то, чего требует от него как индивидуума природа, семья, общество, государство и человечество как от своего члена. Одним словом, жизнь, по мнению Конфуция, есть не что иное как жизнь, содержание последней есть не что иное как удовлетворение субъек­тивному в согласии с требованиями объективного; чем больше этого согласия, тем правильнее течение жизни, и потому сама жизнь приятнее.

Чего, по мнению философа, требует, от человека его собственная природа?

Требует, как мы видели, чтобы он пользовался всеми своими естественными спо­собностями, чтобы удовлетворял всем своим чувствам, но с другой стороны, что­бы он не извращал эти чувства, злой волей не сокращал своих жизненных сил: природа по-своему разумна и сама по себе не только не влечет человека к каким- либо излишествам, по и наказывает за них.

Чего требует от человека семейная обстановка?

Ребенок со дня рождения ис­пытывает на себе заботы родителей: они кормят, ласкают, лелеют, охраняют свое дитя. Незаметно в сердце ребенка укрепляется инстинктивная любовь к родите­лям, незаметно сама собой слагается привычка быть покорным их воле. Но ребе­нок со временем делается взрослым человеком, детская инстинктивная любовь слабеет под влиянием других инстинктов и склонностей, бессознательная и неред­ко принужденная покорность становится несвоевременной. Но по мере ослабле­ния детского инстинкта и детских привычек в человеке развивается и укрепляется разум, пользуясь которым человек уясняет себе, что за драгоценный дар жизни, за все заботы и попечения он в долгу у родителей и что вместо этого долга, как превышающего возможность уплаты, он может отдать им многое, в форме испол­нения своих сыновних обязанностей. Посмотрим, что говорит Конфуций о них.

«В настоящее время сыновнюю почтительность усматривают в том, что дети кормят своих родителей. Но ведь эта забота простирается также на собак и лоша­дей. Если нет действительного уважения и почтения, то чем же отличается отно­шение к ним (родителям) от отношения к собакам и лошадям? Если дети осво­бождают родителей от какого-либо труда, если уделяют им часть пищи и питья, имея то и другое в изобилии, — то значит ли это, что они имеют сыновнее благо­честие? Если подаешь отцу или матери совет, и он не приемлется, то не теряй уважения к родителям, все-таки следуй их воле; если даже они обойдутся с тобой дурно, и тогда не ропщи». «Пока родители живы, не удаляйся от них; нужно отправиться в путь, так уведоми их, куда отправляешь­ся».

«Нельзя не знать возраста родителей: знание это порождает в детях одновре­менно радость (что родители все еще существуют и доживают до старости) и страх (что родители приближаются к смерти). Отец скрывает ошибки сына, сын — ошиб­ки отца, — прямота и искренность в таком поведении. При жизни отца заботливо исполняйте его волю, по его смерти всегда устремляйте взоры на его действия; сын, который в продолжение трехлетнего траура по отцу в поступках своих не уклоняет­ся от поведения последнего, может считаться отценочтительным. При жизни роди­телей следует исполнять обязанности к ним по требованию нравственного закона; по смерти их должно совершить погребение и приносить жертвы согласно установ­ленным обрядам».

Один из учеников сказал однажды Конфуцию: «Есть здесь человек, который рано встает, поздно ложится, с мозолями на руках все занимается земледелием и садоводством, чтобы иметь средства прокормить своих родителей, а между тем не пользуется репутацией почтительного сына, — отчего это?» «Оттого, — отвечал Конфуций, — что он в личном поведении непочтителен, в словах непослушен, лицом невесел» («Цзя-юй», гл. 22). «Есть три вида сыновнего благочестия: ма­лое, среднее, великое. Помнить о (родительских) милостях и любви, забывать об их трудах — это малое сыновнее благочестие; проникнуться человеколюбием и сознанием справедливости — это среднее; стараться всех других людей сделать почтительными — это великое сыновнее благочестие. Если родители любят тебя, радуйся и не забывай этого; если родители не имеют к тебе любви, стра­шись, но не ропщи; если родители совершают проступки, увещевай, но не про­тивься; когда родители твои умрут, приноси им жертвы, проникнувшись челове­колюбием» («Ли-цзи» гл. 24). «Пока живы родители, сын не должен думать, что тело его или имущество составляют его собственность» («Ли-цзи», гл. 30).

Из всего этого мы видим, как высоко смотрел Конфуций на обязанности отце- почитания, на эту pietas erga parentes: дети должны не только внешним образом поступать согласно воле родителей или доставлять всевозможные удобства и слу­жить им, они должны любить их всем сердцем, ценить их всеми силами своего разума, должны быть преданы им всем своим существом. Любовь к родителям есть инстинктивная, самая первая любовь человека на земле; уважение к родите­лям и сознание обязанностей по отношению к ним есть совершенно логический вывод здравого разума из понятия о справедливости. Если человек не любит I родителей, если не признает своего долга, то он существо ненормальное, повреж­денное; не любя самых близких, как полюбит он других ближних! Не понимая элементарной справедливости, как может понять он справедливость вообще! А без любви и справедливости как он достигнет наилучшего устроения своих отно­шений к второстепенным членам семьи, обществу, государству и вообще человечеству! А без наилучших отношений к объективному как наилучшим образом сохранит субъективное, как не укоротит природой назначенный жизненный путь! Следовательно, не любить и не почитать родителей — это все равно, что сокра­тить, если не совсем погубить, свою жизнь. Pietas erga parentes — это коренная основа всей жизни человека, это залог не только его благоденствия, но даже и самого существования.

Служение детей родителям не должно ограничиваться земной жизнью послед­них, но продолжается и по их смерти. Об этой стороне обязанностей Конфуций : говорит следующее. «Предкам нужно приносить жертву так, как будто бы они присутствовали при жертвоприношении; духов и гениев нужно чтить так, как будто бы они были налицо» («Лунъ-юй», III, 12). «Учитель! — сказал однажды Конфуцию один из учеников, — вы поистине удивительны: вы беспрестанно внушаете нам, что нужно жертвовать предкам то, что есть самого лучшего и драгоценного, а вот теперь вы сохраняете для жертвоприношення пироги, сделанные из дурной муки и скорее высушенные па огне, чем испеченные, да еще фрукты, уже испорченные, и все это в грубом глиняном сосуде. Как согласовать ваши слова с тем, что вы теперь делаете?»

«Мои действия, — отвечал Конфуций, — согласуются с моими словами».

Дав­но уже я не имел ничего лучше и драгоценнее этих подаренных мне пирогов, — их-то я и хочу принести в жертву предкам. Жертва ценится теми, от кого мы получаем существование, не из-за ее стоимости, а по чувству, с каким она прине­сена. Места погребения, говорит философ, — никоим образом не должны походить на увеселительные сады, — это места плача и рыданий: так их пред­ставляли себе древние люди. Устраивать веселые пиршества вблизи, могил, зак­лючающих прах тех, от кого мы получили жизнь, это оскорбление для мертвых. Всего лучше погребать усопших па возвышенных и неудобных для обработки местах; их не нужно окружать ни стенами, ни аллеями. Когда не станет этих украшений, жертвы, приносимые тем, которые прекратили (земную) жизнь, бу­дут искренними, чистыми жертвами, будут действительным выражением нежнос­ти, признательности и сожаления. Вообще, если хотят исполнять обряды в истин­ном смысле их первоначального установления, необходимо держаться того, что утвердили мудрецы глубокой древности». «Начиная строить дворец, прежде все­го строят храм предков, чтобы иметь возможность утвердить различие между ближними и дальними родственниками и укрепить в народе память о его родона­чальниках. Жертвы предкам пробуждают в простолюдинах чувство взаимной любви, укрепляют приязненные отношения между высшими и низшими (по поло­жению). Мудрый человек никогда не забывает, от кого он происходит; помня об этом, он совершенствует свою почтительность и любовь и прилагает все усилия к тому, чтобы воздать должное своим родителям».

Выше мы уже видели, как относился Конфуций к вопросу о существовании души за гробом: не утверждал и не отрицал этого существования. Для него че­ствование современниками усопших предков было реальностью. Чествование это вытекало из верования, что душа человека по смерти продолжает жить земной жизнью, нуждается в земных предметах, благодетельствует людям, когда получа­ет необходимое, мстит, когда терпит лишения. Во времена философа с мертвыми стали обходиться менее церемонно; было ли то вследствие ослабления веры, вслед­ствие предполагаемого умения противодействовать злому влиянию духов, или вследствие других причин, — неважно. Конфуций счел нужным поддержать культ предков. Живых родителей сын чтит потому, что имеет сердечную и умственную потребность в этом; с этой стороны почтение необходимо не столько для отца или матери, сколько для самого сына, как удовлетворение его потребности, как усло­вие, при котором он наилучшим образом может устроить отношение субъективно­го к объективному, т.е. семейству, обществу, государству. Чествуя усопших роди­телей, сын, главным образом, усиливает свою любовь, свое сознание справедливости, следовательно, те свои качества, которые служат залогом его благоденствия и продол­жительности существования.

Сознательное почтение к родителям приводит человека к сознательному же уважению братьев. Человек должен помнить, что братья его произошли из суб­станции его родителей, что на них простираются родительская любовь и забота. Во всяком случае человек, утвердивший в себе любовь и осознавший справедли­вость, не может не обнаружить этих качеств но отношению к ближайшим после

Ворота, воздвигаемые за добродетель родителей людям. Если сыновняя любовь и почтение к родителям есть требование естественного закона, то и взаимная любовь и согласие между братьями есть та­кое же требование. «Отношения между государем и чиновниками, между родите­лями и детьми, между мужем и женой, между братьями, между друзьями — основываются на небесном законе», — говорит Конфуций.

Человек рождаете на земле с половыми инстинктами, которые ложатся в ос­нову отношений между полами. Посмотрим, как рассуждает философ об этих от­ношениях. «Если мужичины хотят пользоваться миром, если хотят неуклонно следо­вать по пути своих обязанностей без боязни заблудиться, — они должны быть абсолютно отделенными от женщин, которые им не принадлежат, и быть интимно соединены с теми женщинами, которые им назначены для продолжения потомства; супруги должны питать один к другому взаимное уважение. Разделение полов есть стимул, побуждающий к законному соединению; интимность законной связи есть то, что делает мужчину отцом, а женщину матерью; взаимное уважение во всех обстоятельствах есть основа семьи. Союз, заключаемый между мужчиной и женщиной одного рода, напоминает им об их общем происхождении, общих пред­ках, ставит их под непосредственное покровительство духов земли, заботящихся о продолжении рода; этот союз есть символ союза неба и земли, взаимодействием своим производящих все в природе, он приближает супругов к Шан-ди». «Брак — самое естественное состояние человека, потому что последний только через него исполняет свое назначение на земле: ничего нет почтеннее, ничего нет серьезнее брака для человека, желающего в точности выполнить все свои обязанности. Из этих обязанностей одни являются общими для обоих полов, другие — относятся к тому или иному полу. Муж — глава, и должен распоряжаться; жена — существо подчиненное, и должна выказывать ему повиновение. В отношениях своих супру­ги должны брать за образец небо и землю, которые своим взаимодействием произ­водят и сохраняют все сущее. Взаимная нежность, доверие, честность, уважение должны быть основой супружеских отношений. Муж пусть дает наставления и распоряжения; жена пусть слушается и с готовностью исполняет все справедли­вое. благопристойное и честное. По общественному положению жена всем обязана мужу и даже по его смерти не становится сама себе госпожой: в детстве находясь под руководством родителей или, после их смерти, своих старших братьев, в заму­жестве управляемая мужем, женщина, сделавшись вдовой, поступает под опеку своего сына, который, сохраняя к ней полную любовь и почтение, защищает ее от грозящих опасностей. Обычай не позволяет вдове второй раз вступать в брак и требует, чтобы она, запершись в своем доме, провела там остаток дней... Девица должна переменить свое социальное положение в возрасте от пятнадцати до двад­цати лет. Так как от этой перемены зависит ее дальнейшее счастливое или несча­стливое существование, то нужно стараться устроить ее судьбу наилучшим обра­зом. Не следует выдавать девицу замуж в семейство, участвовавшее в заговоре или открытом мятеже против правительства, равно как в семейство, дела которого расстроены или которое само страдает от внутренних раздоров. Не следует выда­вать девицу замуж ни за человека, опозоренного преступлением, которое влечет за собой правительственное наказание, ни за человека, одержимого постоянной болез­нью, ни за помешанного, ни за отвратительного и невыносимо безобразного, ни за такого, который не знал своих родителей. За исключением указанных, всякого человека можно избрать девице мужем, с которым она будет жить счастливо: ей следует только в точности исполнять свои новые обязанности, чтобы пользоваться долей благополучия, судьбой назначенного. Муж имеет право развестись с женой, но не может использовать это право по своему усмотрению: нужно иметь закон­ные причины, чтобы прервать связь, освященную браком. По закону с женой мож­но развестись в следующих семи случаях: если она не живет в согласии со свек­ром и свекровью; если она бесплодна и неспособна к деторождению; если она подозревается в прелюбодеянии или совершила таковое; если она клеветой или болтливостью производит семейные раздоры; если она имеет какую-либо болезнь, к которой люди чувствуют естественное отвращение; если она неисправимо невоз­держна на язык; если она без ведома мужа, воровски пользуется домашним иму­ществом. Хотя каждая из этих причин достаточна для развода, есть три случая, когда муж не может использовать свое право, а именно: если у жены нет уже родителей, и ей некуда деваться; если она носит трехлетний траур по свекру или свекрови; если муж, будучи бедным человеком до женитьбы, потом разбогател. Я не буду говорить далее об учении древних насчет этого предмета. Наш первый святой законодатель (Фу-си), после того как собрал людей, живших врассыпную и звериным обычаем, наложил на них ярмо брака и указал им обязанности: он смотрел на брак как на основание законодательства и на браке как на фундаменте воздвиг здание государственности. В самом деле, только брак делает людей (в высоком смысле слова) отцами и матерями, только из брака исходит различие семейств, равно как высшее или низшее гражданское положение человека. Отме­ните брак, и люди опять возвратятся в состояние дикости, из которого святой человек (Фу-си) их извлек».

Из приведенных цитат мы не может не заключить, что учение Конфуция о браке старо по форме и ново но содержанию. Конечно, и современники философа были убеждены, что человеку в известные годы необходимо жениться, что жене нельзя не повиноваться мужу, что для вдовы невозможен вторичный брак, и т.д. Но из чего вытекало это убеждение? Из веры человека в загробное существование души. Если человек по смерти становится духом, требующим жертв, то должен оставить после себя и жертвователя, что и определяет необходимость потомства; если человек и за гробом продолжает жить земной жизнью, то ему понадобится его жена, и он будет мстить всякому, кто попытается сделать его вдовцом, поэто­му вдова должна до конца дней сохранять вдовство. Что касается повиновения, требуемого от жены, то оно было не чем иным, как выражением фактического превосходства мужчины над женщиной. При изменении воззрений на душу, при ослаблении или исчезновении веры в духов, какой принцип мог положить китаец в основу половых отношений? Во имя чего требовался бы брак и исполнение сопряженных с ним обязанностей? Не пришлось ли бы жить more ferarum, как живут дикари самой низшей цивилизации?

Вот с этой-то стороны и видел Конфуций опасность последствий ослабления веры и хотел предохранить свою нацию. Философ оставил старую форму инсти­тута брака, но обновил его лучшим содержанием, утвердил его на более твердом принципе. Человек родится на свет с половыми инстинктами (понимаемыми и в натуральном, и в нравственном смысле) и должен их удовлетворять как природ­ную потребность. Но безразличие в удовлетворении может привести человека или к излишеству, или к недостатку, — то и другое одинаково нарушает гармонию действующих в человеке природных сил и сокращает его дни. Только брак гаран­тирует постоянное и правильное удовлетворение полового инстинкта, — потому брак и является необходимостью для человека, желающего прожить долго. Но брак полезен только в том случае, когда он постоянен в течение всей жизни, потому что несколько раз вступать в брачные отношения и несколько раз преры­вать их значило бы впадать в безразличное удовлетворение полового инстинкта, что, как мы сказали, вредно для гармонии природных сил человека,

Помня об этом вреде, мужчина не должен соблазняться тем, что на свете суще­ствует, быть может, множество женщин, которые по своим качествам могут быть лучше его жены. Если бы мужчина, не довольствуясь душевными или физически­ми качествами своей жены, стал стремиться к лучшим качествам других женщин, он никогда не нашел бы предела своим стремлениям, постоянно испытывал бы тяжелое чувство неудовлетворенности, постоянно, к своему собственному вреду, нарушал бы гармонию души и тела. Муж должен искать предел стремлений не в новых объектах, но в себе самом. Он должен сказать себе: «Пусть другие женщи­ны и лучше моей жены, но для меня моя жена самая превосходная женщина». Тогда жена станет в глазах мужа идеалом женщин и вызовет в его душе все лучшие чувства: любовь, уважение, почтение и пр.

Если так к этому делу должен отнестись муж, то не иначе должна, в свою очередь, отнестись и жена, еще с большими даже основаниями, в виду слабости ее пола и несамостоятельности общественного положения. Пусть жена будет идеа­лом для мужа, а муж — идеалом для жены. Только в этом случае супруги могут наилучшим образом удовлетворить своим половым инстинктам и не нарушить внутренней гармонии своего существа. Но это одна сторона дела, другая же обус­ловливается требованиями сыновнего благочестия.

Сын при жизни родителей ни при каких обстоятельствах не может считать себя самостоятельным, во всем должен поступать согласно родительской воле, не может, следовательно, распорядиться и выбором себе жены. Родители заботятся об устройстве брака своего сына, чтобы поставить его в благоприятные условия существования, и при выборе будущей невестки руководствуются как чувством любви к своему сыну (вследствие чего стараются выбрать девицу, которая ему может понравиться), так и собственным расположением видеть в невестке замену дочери, отданной в другое семейство.

Помня о необходимости служить родителям, сын должен заботиться о приум­ножении средств служения им (вследствие чего он не может не стремиться к браку и произведению потомства), но, приумножая средства, он в то же время обязан считаться с тем, приходятся ли они по вкусу родителям (отсюда полное согласие иметь женой ту, которую выбрали родители). Такая постановка дела вполне объясняет, почему продолжение брака становится невозможным, когда невестка не питает дочерних чувств к свекру и свекрови, равно как и то, почему нельзя дать жене развода, когда она носит траур по родителям мужа (она служит им, хотя и усопшим).

Так надо понимать учение Конфуция о необходимости брака, единого и, за редким исключением, на всю жизнь неразрывного. Само собой разумеется, что брачные узы будут тем крепче и удовольствия от брачного сожительства тем воз­вышеннее, чем более супруги усовершенствуют свои душевные качества на основе нерволюбви и первосправедливости, на основе истинно-должных отношений к своим родителям. Таким образом, если брак является необходимым условием истинного и полного благоденствия человека, то, в свою очередь, залогом солид­ности брака должно служить проникновение врачующихся коренным принципом жизни — отценочтением. Если эти мысли Конфуций не выразил собственными словами, то только потому, что считал это логическим выводом из понятия о сыновнем благочестии. Словом, своим молчанием философ освятил издревле ус­военные китайцами формы брачного института как вполне пригодные к восприя­тию в себя нового возвышенного учения об отцепочтении.

Вступив в брак, человек исполняет, как говорит Конфуций, свое назначение на земле, рождает детей и сам становится в положение отца. Каковы же обязанно­сти последнего? Современники Конфуция полагали, что отцы семейств несут обя­занности по отношению к своим отцам, живым или усопшим, к обществу и госу­дарству, а по отношению к детям пользуются только правами. Несколько иначе думал об этом философ. Когда он был начальником уголовного суда, к нему однажды пришел простолюдин и стал обвинять своего сына в том, что он не исполняет сыновних обязанностей. Конфуций, выслушав жалобу, велел заклю­чить отца и сына в тюрьму. По прошествии трех месяцев Конфуций призвал отца на суд и спросил, в чем собственно обвиняет он своего сына. Старик заявил, что ни в чем уже не находит нужным обвинять сына, что то была минутная вспышка гнева. «Вот, — сказал Конфуций, — для того, чтобы гнев остыл, я и удерживал вас в тюрьме целых три месяца. Ступайте домой со своим сыном и живите в мире. Ты, молодой человек, не забывай, что отценочтение — главная обязанность, налагаемая природой на людей; ты, старец, давай сыну наставления касательно его обязаннос­тей — это твой долг как отца». Такое решение Конфуция произвело сенсацию в народе: никто не ожидал, что сын останется безнаказанным.

Когда и ученики философа стали выражать свое недоумение, то он нашел нужным объяснить свои действия следующим образом: «Три месяца удерживая в тюрьме и обвиняемого сына, и отца-обвинителя, я хотел дать урок и детям, кото­рые не оказывают родителям должного почтения, и родителям, которые пренеб­регают обязанностью наставлять своих детей; наконец, и судьям, чтобы они не произносили приговор на основании обвинения, обусловленного гневом или дру­гой страстью. Если бы я тотчас же наказал сына по всей строгости закона, то никто не был бы поражен: так, сказали бы, и следует; но отсрочивая приговор, я возбуждал всеобщее внимание. Дети имели время подумать об участи, которая предстояла непочтительному сыну, и в течение этого периода не осмеливались пренебрегать своими сыновними обязанностями; отцы семейств, видя, что обви­нитель посажен в тюрьму вместе с обвиняемым, должны были придти к убежден­но, что гораздо выгоднее мелкие семейные ссоры не выносить наружу; что касает­ся судей, то они отказом отца продолжать обвинение как основанное на минутном гневе должны были научиться не выносить поспешных решений, особенно в тех случаях, когда можно подозревать, что обратной стороной обвинения служит не­нависть, гнев, месть или другая какая-либо страсть».

Итак, отцы должны наставлять своих детей насчет их сыновних обязанностей. Но зачем же еще наставлять, когда сознание этих обязанностей так естественно для человека? Затем, что человеку присущ принцип обязанностей, а знание их во всех подробностях является результатом логического размышления и соображе­ния всех обстоятельств быта и обстановки. Вот с этой-то стороны и необходимо родительское руководство. Отец не рождает в сыне сознания обязанностей, он только помогает сыну развить принцип во всем многообразии его содержания и применения. Чем больше отец дает наставлений, тем больше обеспечивает благо­денствие, как свое собственное, так и сыновнее, — а благоденствие, по мнению философа, цель земного существования человека.

Будучи членом семейства, человек в то же время является членом общества, государства, человечества. Какие же, по мнению философа, существуют для че­ловека обязанности с этой стороны? Вот как выражал свой взгляд Конфуций: «В общении с друзьями соблюдайте сердечную прямоту и старайтесь направлять друзей на путь добродетели. Если вы не можете так поступать, то воздержитесь от друж­бы. Трех сортов друзья полезны и трех вредны. Полезны друзья прямодушные, верные, просвещенные; вредны — криводушно- корыстные, льстивые, пустые говоруны». «Будьте строги к самим себе и снисхо­дительны к другим». Чего не желаем для самих себя, того не должно делать в отношении других. Воздавать добром за зло — значит быть великодушным и человеколюбивым; воздавать злом за добро - значит всех вооружать против себя. Быть человеколюбивым без корыстных целей - вот истинное человеколюбие... Последнее, хотя бы и выражалось в одинаковой форме, может быть обусловлено тремя совершенно различными побуждениями: потребностью души —это истинное человеколюбие, практическим расчетом — это корыстное человеколюбие, боязнью совершить проступок — это принужденное человеколюбие. Человеколюбие — как бы правая сторона, мудрость — левая: только в силу первого человек делается истинным человеком, в силу второй он делается только справедливым... Любить людей от полного сердца — это истинное человеколюбие; любить людей только по мерке и требованию закона — это человеколюбие мелкое, корыстное» («Ли-цзи», гл. 32). «Вредить людям в видах извлечения собственной пользы— это значит готовить несчастья для самого себя» («Цзя-юй», гл. 38). «Вне семейства исполняйте обязанности, налагаемые на вас правительством...».

Но во имя чего же человек должен так относиться ко всему вне пределов семейства находящемуся? Философ указывает следующие основания. «Какое бы высокое положение ни занимал человек, он необходимо должен почтительно от­носиться как к самому себе, так, в равной мере, и к другим людям: небрежность к самому себе — это небрежность к предкам, непочтительность к другим — это непочтительность к святому человеку, общему предку. Предков можно уподобить старым деревьям, а живущих на земле людей — отпрыскам. Корень общий у всех; нельзя повредить отпрыску, как бы он мал ни был, без того чтобы это не отозвалось на корне».

«Причина того, что древние государи и их подданные в точности исполняли взаимные обязанности, та, что те и другие были проникнуты отцепочтением. Оно, это сыновнее благочестие, есть ствол, из которого как ветви рождаются все добродетели; этот ствол имеет своим корнем человеколюбие. Когда корень и ствол в силе, то ветви естественно приносят плоды». «Сыновнее благочестие — начало добродетелей, братское согласие — направление добродетелей» («Цзя- юй», гл. 12).

Еще яснее выразил мысль Конфуция его непосредственный ученик Ю-цзы. «Редко, — говорит он, — бывает, чтобы тот, кто исполняет обязанности сына и брата, возмущался против правительства, и никогда не случается, чтобы тот, кто не любит возмущаться против правительства, любил бы производить смуты в государстве. Мудрый человек всеми силами души старается укрепиться в основ­ных принципах почитания; когда эти принципы утверждены, то правила поведе­ния и нравственные обязанности вытекают из них сами собой. Разве не сыновнее благочестие и братское согласие служат принципами гуманности (т.е. гуманных отношений между людьми)?» («Лунь-юй», I, 2).

Следовательно, внесемейные отношения, по мнению Конфуция, налагают на человека слишком серьезные обязанности, и последние могут быть исполнены только таким человеком, который предварительно утвердился в отцепочтении и братолюбии. Если сын — хороший сын, т.е. если он развил до возможных преде­лов чувство любви к своему родителю и рассмотрел все разнообразие условий, при которых может быть удовлетворена основная справедливость, то он не может не быть истинным подданным, истинным другом, истинным членом общества и человечества, потому что, во-первых, чтя своих предков он учится чтить общего предка и смотреть на всех людей как на своих братьев; во-вторых, сознает, что только гуманным и искренним отношением к людям может гарантировать благо­денствие своего отца, братьев и, наконец, личное. Если в конфуцианском понятии обязанностей человека к обществу и государству есть доля утилитаризма, то этот утилитаризм столь высокой пробы, что обязанности представляются возведенны­ми почти до степени идеальных. Цель земного существования человека, по мне­нию Конфуция, есть благоденствие. Оно достижимо только при исполнении обязанностей семейных и тесно с ним связанных общественных и государственных. Это утилитарная сторона дела. Но самое большее благоденствие человека, а это цель его стремлений, обусловлено самой большей любовью, справедливостью, гуманностью, искренностью к отцу, братьям, обществу и государству. Пусть че­ловек, хотя бы и в видах личного благоденствия, относится к родным и чужим людям с самыми лучшими чувствами; пусть он, даже с корыстными в конце кон­цов целями, возлюбит ближнего как самого себя, — в результате все-таки полу­чится самое высшее благоденствие как отдельных единиц, так и всей их суммы, — настанет время всеобщего блаженства на земле. Это сторона идеальная.

Не так смотрели на дело современники Конфуция, руководимые честолюбием или корыстолюбием. Они легкомысленно полагали, что могут основать свое бла­годенствие на развалинах чужого счастья, и в конце концов все бедствовали от тягостных последствий междоусобных раздоров. Да и вообще в древнем Китае общественные отношения имели своей основой не принцип гуманности, а прин­цип пропорциональности возмездия: «Плати злом за зло, добром за добро» — вот древний девиз. Подобная мысль встречается в «Лунь-юе» и приписывается Кон­фуцию. Он же в «Ли-цзи» выводится поощрителем legis talionis: «Сын убитого отца, — говорит философ, - должен спать на рогожке, положив щит под подушку; он не может жить под одним небом с убийцей отца; сын должен иметь наготове оружие, чтобы поразить убийцу, хотя бы он встретил его на площади. Брат не может служить в одном государстве с убийцей брата» («Ли-цзи», глава 3). За эти мысли Конфуций подвергается сильным упрекам со стороны синологов, и само конфуцианство обвиняется в том, что оно утвердило и развило в китайцах чув­ство мстительности.

Но посмотрим на дело с другой стороны. Во-первых, lex talionis, известный всем народам древности, выражен во всей своей строгости в «Ли-цзи» (где гово­рится: «Человек не может жить под одним небом с убийцей отца; человек всегда должен иметь наготове оружие против убийцы брата; человек не может жить в одном государстве с убийцей друга») («Ли-цзи», глава 1). Конфуцию незачем было укреплять то, что само по себе твердо держалось в обществе и что приноси­ло вред этому обществу. Перечисленные высказывания Конфуция вовсе не про­поведуют необходимости legis talionis, — Конфуций только констатировал факт существования этого закона и ставил на вид, что человек, убивая другого челове­ка, рискует потерять свою собственную жизнь. Во-вторых, тот идеальный Конфу­ций, которому приписаны мнения, быть может, многих философов, рассуждает не об отрицательной стороне дела, а о положительной, говоря, главным образом, о тех условиях, при которых не должно быть злодеяний и убийств, тогда не понадобится и lex talionis. Заметим, что китайское правительство, старавшееся усвоить дух Конфуциева учения, никогда не поддерживало кровавой мести, и она наконец была формально запрещена императором Сянь-цзунем (806—820 от Р.Х.).

Из тех обязанностей, которые, по мнению Конфуция, человек должен испол­нять в отношении семьи, общества и государства, можно заключить, каких лич­ных качеств требует от человека конфуцианская доктрина. «Мудрый человек по­чтительно относится к своему телу (т.е. к самому себе). Тело — это ветвь родового древа, — как не чтить его! Небрежно относящийся к своему телу наносит раны родовому дереву, а нанося раны родовому дереву, он ранит корень. Поранишь корень — засохнут ветви» (там же, гл. 27).

На вопрос о том, если бы человек упал в колодец, следует ли другому челове­ку броситься также в колодец в надежде спасти упавшего, Конфуций отвечает: «Зачем так делать? В таком случае мудрый человек должен удалиться, он не должен бросаться в колодец, чтобы не рисковать своей жизнью» («Лунь-юй», VI, 24). «Совершая поступок, должно помнить о своем долге, а не о выгоде; нужно обращать внимание на свои недостатки, а не на людские; не следует из-за гнева одного утра (т.е. из-за минутного гнева и вспыльчивости) рисковать своей жиз­нью, ибо несчастье постигает родителей» (там же, XII, 21). «Следует избегать трех вещей: в юности - чувственных удовольствий, в пору мужества - распрей, в старости — скупости» (там же, XVI, 7). «Неизменность в середине (т.е. пользо­вание золотой серединой, или справедливой умеренностью), — вот что составля­ет добродетель» (там же, VI, 27). «Иметь достаточно самообладания, чтобы судить об обязанностях людей по собственному исполнению обязанностей, посту­пать в отношении людей так, как желаешь, чтобы они поступали в отношении тебя, — это и называется гуманностью» (там же, VI, 28). «Всего выше ставьте прямоту и верность; не дружите с тем, кто в этом отношении на вас непохож; сделав (нравственную) ошибку, старайтесь исправиться» (там же, IX, 24). «Если в словах вы будете искрении, а в поступках достойны почтения, то, хотя бы вы жили между варварами юга или севера, ваше поведение будет признано образцовым». «Путь человека (т.е. правильное поведение человека) — это то, чем обнаруживается добродетель; добродетель — это то, чем чтится (т.е. облагора­живается) поведение. Поэтому без добродетели поведение не будет облагорожено, без правильного поведения добродетель не будет обнаружена» («Цзя-юй», гл. 3). «Человек должен быть почтителен, внимателен, исполнен преданности и верности к людям: если ты почтителен, то удалишь беспокойства; если ты внимателен, то люди будут тебя любить; если исполнен преданности, то со всеми будешь жить в согласии; если верен, то люди смогут на тебя положиться» («Цзя-юй», гл. 13). «Мудрый человек не может не заботиться о нравственном самосовершенствова­нии; заботясь о нравственном самосовершенствовании, не может не служить роди­телям; желая (правильно) служить родителям, не может не знать людей; желая знать людей, должен знать небо (т.е. божственный закон). В поднебесной пять коренных отношений: между государем и чиновниками, родителем и сыном, му­жем и женой, старшими и младшими братьями, между друзьями» («Цзя-юй», гл. 17). «Нужно, чтобы дети исполняли сыновние обязанности в семье и были про­никнуты чувством братской любви во внесемейных отношениях. Нужно, чтобы дети были осторожны в своих поступках и искренни в своих словах относительно всех людей; последних они должны любить всеми силами души, а в близких отно­шениях находиться главным образом с людьми добродетельными. Если, по испол­нении обязанностей семейных и внесемейных, дети имеют еще силы, то пусть зани­маются науками» («Лунь-юй», I, 6). «Всегда помышляй о правом пути (т.е. о своих непосредственных обязанностях); всегда стремись к добродетели и челове­колюбию; в свободное время упражняйся в науках и искусствах». «Мудрый человек постоянно заботится о нравственном самосовершенствовании, чтобы снискать уважение людей, чтобы обеспечить людям спокойствие, чтобы сде­лать, наконец, счастливым все человечество» (там же, XIV, 45). Таким хотел ви­деть Конфуций каждого отдельного человека.

Но подобно тому, как сын достигает полного развития любви и осознания своих обязанностей по отношению к родителям только под руководством послед­них, так и для всякого человека, равно как целого общества, нужны авторитетные руководители при рассмотрении условий и требований всей совокупности обязан­ностей. «Человеку, — говорит философ, — нужны наставления, чтобы он сде­лался хорошим; если он заблуждается, это вина учителей. Образуйте человека, отстраните от него дурных руководителей, укажите ему разумный путь, и он последует по этому пути с полным доверием».

Наставники народа — будь то простые члены общества или правительствен­ный лица — должны сами по себе являться образцовыми исполнителями всех обязанностей: пример есть лучшее наставление. Следующим образом говорит об этом Конфуций в «Шу-цзин»: прежде всего чиновники должны заботиться об исполнении обязанностей отценочтения и братолюбия; кто исполняет эти обязан­ности, тот поэтому может назваться чиновником». «Если люди высшего положения исполняют сыновние обязанности, то народ сделается гуманным; если высшие люди не оставляют друзей, то и простолюдины будут поступать так же». «В личных сношениях с народом не теряйте (правители) своей важности, — тогда народ будет почтителен; чтите своих родителей и будьте милостивы к людям, - тогда народ утвердится в преданности; возвышайте добродетельных и наставляй­те неспособных (без посторонней помощи усвоить все содержание обязанностей), тогда народ будет ревностно исполнять обязанности». «Когда высшие сами теря­ют путь (т.е. не исполняют обязанностей), а низших казнят, - это уже не поря­док. Не наставлять народ собственным исполнением сыновних обязанностей, а уголовному наказанию подвергать, - это значит казнить невинных» («Цзя-юй», гл. 2), «Если высшие почитают родителей, то низшие привыкают к точному вы­полнению сыновних обязанностей; если высшие уважают старших родственников, то низшие привыкают к братской любви и уступчивости; если высшие снисхо­дительны, то низшие становятся великодушными; если высшие имеют привязан­ность к добродетельным, то низшие научаются выбирать друзей; если высшие любят добродетель, то низшие желают им служить; если высшие не жадны, то низшие стыдятся стяжательства; если высшие бережливы, то низшие соблюдают умеренность» (там же, гл. 3). «Если вы будете любить своих родителей, то тем самым и в народе укрепите чувство любви; если вы будете почитать своих стар­ших родственников, то тем самым научите народ послушанию; укрепив в себе чувство любви, простолюдины будут ценить своих родителей; научившись почте­нию к старшим, будут с уважением относиться к приказаниям правителей. А если простолюдины будут служить своим родителям с чувством сыновнего благочестия, если будут слушаться приказаний правителей, управление империей пойдет совер­шенно правильным путем» («Ли-цзи», гл. 24). «Если во всех своих действиях вы сохраняете почтение к самим себе и к другим, то никем не будете презираемы; если вы великодушны, то приобретете любовь народную; если вы искренни и вер­ны, то люди будут доверять вам; если вы ревнуете о благе, то окажете заслуги; если вы милостивы, то можете управлять людьми» («Лунь-юй», XVII, 6) «Основой уп­равления служат взаимная любовь и взаимное уважение управляющих и управля­емых» — («Ли-цзи», гл. 27). «Древние считали необходимым условием хорошего управления любовь правителей к простым людям: не любить людей значит не иметь основы для себя самого, не иметь основы для себя самого значит не быть способным успокоить землю, не быть способным успокоить землю значит не мочь радовать небо, не мочь радовать небо значит отказаться от надежды на благоден­ствие».

«Если высшие соблюдают обряды, то и народ будет соблюдать их; если выс­шие справедливы, то и народ будет покорен; если высшие искренни и верны, то и народ исполнится искренности и верности. Если бы дело управления шло таким образом, то народы четырех стран мира с грудными младенцами на руках стек­лись бы пользоваться законами такого образцового правительства» (там же, XIII, 4). «Руководя народом, ведите себя с той же почтительной осмотрительностью, с какой вы совершали бы великое жертвоприношение» (там же, XII, 2). «Кто служит государю, того великое слово (т.е. важный совет) имеет следствием вели­кую пользу для всего народа, малое слово (т.е. совет неважный) дает в результа­те малую пользу... Если государю дают советы далекие (т.е. невысоких степеней) чиновники, то это лесть; если государю не подают советов приближенные чинов­ники, то можно сказать, что от этих последних столько же пользы, сколько от мертвых... Служа государю, должно заботиться не о том, чтобы непременно продвинуться но службе, а о том, чтобы уступать дорогу более способным людям:, — тогда чиновные особы будут расположены по порядку (т.е. каждый будет зани­мать должность, соответствующую его добродетели и просвещенности)... Если государь сам идет по этому пути, то сто семейств (т.е. подданные) следуют за ним и не уклоняются от прямого направления: народ подражает тому, что делает государь» («Ли-цзи», гл. 27). «Если (государь) дает наставление народу своим собственным добродетель­ным поведением, если путем соблюдения Ли управляет народом, то народ питает наилучшие чувства к государю, — напротив, отвращается от него, когда получает с его стороны одни формальные распоряжения и наказания. Если народ государь лююбит свой народ отеческой любовью,и уважает его, то и сам народ любит его, привязан к нему, послушен его воле... Если высшие любят что-либо, то и народ начинает любить то же; поэтому высшие должны быть весьма осторожны в выборе объектов своей любви или ненависти» («Ли-цзи», гл. 33).

«Зачем вам, правителям народа, употреблять наказания? Любите добродетель, и народ будет добродетелен: ваше добродетельное поведение уподобляется ветру, перед которым как трава преклоняется народ» («Лунь-юй», XII, 19). «Возвышай­те людей добродетельных, удаляйте людей испорченных, и народ будет вам пови­новаться,в противном же случае возненавидит вас» (тамже, 11,19). «Ваши поддан­ные не будут ворами, если вы сами не присваиваете имущества других, хотя бы и вознаграждали последних за это» {там же, XII, 18), «Правитель народа должен благодетельствовать без расточительства; облагать народ повинностями, не воз­буждая его ропота; удовлетворять своим желаниям, не впадая в алчность; созна­вать свое достоинство не будучи гордым, сохранять величие без надменности. Заботиться о доставлении народу всего, что может служить ему на пользу — разве это не значит благодетельствовать без расточительства? Если народ облагается повинностями, истинно необходимыми, то кто будет роптать? Когда желания осно­вываются на человеколюбии и, как таковые, осуществляются, разве это алчность? Не поступать небрежно в обращении со своими подданными независимо от того, много или мало их будет, равно как внимательно относиться к делам важным и неважным, — разве это не значит сознавать свое достоинство оставаясь простым? Если государь всегда одевается прилично и держит себя с достоинством, то пользу­ется почтением со стороны народа, — разве это не значит сохранять величие и не быть надменным?» — («Лунъ-юй», XX, 2). «Самая главная задача управления со­стоит в том, чтобы сделать подданных богатыми и долгоденствующими. Подданные сделаются богатыми, если от них будут требовать исполнения легких повинностей и уплаты необременительных податей; подданные сделаются долгоденствующими, если их научат пониманию сущности Ли (обрядов) и тем самым предостерегут от пре­ступлений и соединенных с ними наказаний»... В «Ши-цзин» сказано: «Любве­обильный государь — отец и мать своего народа, — а где видано, чтобы родители были бедны, когда дети владеют богатствами?» («Цзя-юй», гл. 13).

«Государи должны требовать от подданных того, чего потребовал бы отец от своих детей; подданные должны относиться к государю, как почтительные дети к родителю. Будьте осмотрительны в словах и поступках; не говорите и не делайте ничего, в чем могли бы после раскаяться и чего не сказали бы и не сделали перед лицом общего предка или ваших собственных предков. Пусть тон вашего голоса, взгляд, вся наружность свидетельствуют о спокойствии вашей души и о доброте вашего сердца; пусть ни одно оскорбительное или суровое слово не выходит из ваших уст. Не забывайте, что взоры всех устремлены на вас, что каждый из ваших подданных считает себя вправе критиковать ваше поведение и все ваши поступки берет образцом для своего поведения. Поэтому пусть никогда с вашей стороны не будет ничего дурного, неприличного, легкомысленного или даже бес­полезного».

Один государь просил Конфуция объяснить ему, что такое грусть, беспокой­ство, утомление, страх, опасность. Философ, исполняя просьбу, сказал следую­щее. «Когда вы вступаете в ворота храма своих предков и поднимаетесь по вход­ной лестнице, вы замечаете храмовые украшения; взойдя в храм, вы видите жертвенные столы и утварь. Но где же те, для кого все это приготовлено? Поду­майте об этом, и вы поймете, что такое грусть... Встаньте до света, оденьтесь в парадное платье, с наступлением утра отправьтесь в залу заседания и, занимаясь делами, размышляйте о трудностях управления, не забывайте и того, что всякое уклонение от истинного пути может быть началом возмущений парода и гибели государства. Подумайте об этом и вы поймете, что такое беспокойство... Когда, с закатом солнца, вы оставите залу заседания и отправитесь во внутренние покои, то там вас встретят князья, дети и внуки ваши, которые будут кланяться и при­ветствовать вас. Приветствуя их со своей стороны, будьте внимательны к их сте­пеням и достоинству. Подумайте о ваших дневных обязанностях и вы поймете, что такое утомление... Если вам придет охота повеселиться, то выйдите из запад­ных ворот своего дворца, оглядитесь но сторонам, и вы увидите руины, памятни­ки павших династий. Подумайте об этом, т.е. поразмыслите, отчего эти династии пали, и вы поймете, что такое страх... Государь уподобляется лодке, народ — воде; — вода поддерживает лодку, но может и опрокинуть ее... Подумайте об этом и вы поймете, что такое опасность» («Цзя-юй», гл. 7).

«Если государь является строгим испол­нителем обрядов, правил и обязанностей, если между ним и его поданными существует вза­имная любовь, то все жители Китая могут счи­таться его народом, и ему, государю, не с кем будет вступать во враждебные отношения и воевать. Если же государь не исполняет сво­их обязанностей, то подданные от него отвра­щаются, и он становится предметом общей не­нависти; такой государь не имеет средств для своей охраны, т.е., как бы владения его ни были обширны, он все-таки рано или поздно поте­ряет их» («Цзя-юй», гл. 7).

Таким образом Конфуций налагал на госу­дарей очень серьезные обязанности. Но во имя чего? Мы уже знаем, каких качеств требовал философ от каждого отдельного человека во имя человеческого желания не только пользо­ваться жизнью, но и благоденствовать. Точно так же и государям предписываются обязан­ности во имя их собственного желания быть государями и соединять свое благоденствие с благоденствием народным. Только при испол­нении известных требований государь может оставаться государем, — уклоняясь от своего долга, он рискует потерять свою власть и ока­заться в числе людей, которые не только не могут управлять другими, но сами нуждают­ся в руководстве. Отсюда можно сделать вы­вод, что Конфуций и в данном вопросе не изменяет себе: основывая поведение отдель­ного человека на принципе утилитаризма, он на том же принципе утверждает и обязаннос­ти государя.

Следуя за философом, мы рассмотрели все те требования, которым должен удовлетворять человек какого бы пола, возраста и общественного положения он ни был, чтобы не сократить своей жизни и пользоваться на земле благоденствием. Но Конфуций не останавливается на этом и идет дальше. Указав как отдельному человеку, так и всему государству основные принципы и условия лучшего суще­ствования, он ясно понимал, что одних указаний для народа недостаточно, что народ не любит и не имеет времени философствовать, что ему нужно для руковод­ства нечто более существенное и осязаемое, словом, нужно более реальное выраже­ние требований, ведущих к высшему благу, т.е. к благоденствию. Таким реальным выражением философии Конфуций считал обряды в самом широком смысле слова. Китайцы исполняли, конечно, известного рода обряды с глубокой древности, и Кон­фуций, зная, как крепко люди держатся внешних форм религиозности, не находил целесообразным нарушать старые формы или создавать новые. Прежде всего Кон­фуций явился поборником старых форм. «Не смотрите, — говорит он, — ни на что, не слушайте, не говорите, не делайте ничего в противность обрядам» («Лунъ-юй», XII, 1). «Если не соблюдать издревле установленных обрядов или (тем более) отменить их, то все перемешается, и возникнет нестроение. Уничтожьте брачные обряды, — не будет супругов (в истинном значении этого слова) и разовьется разврат со всеми его преступлениями; уничтожьте обряд питья вина, — потеряется различие между старшими и младшими, произойдут споры и драки; уничтожьте обряды погребения и жертвоприношений, — дети не будут заботиться об усопших родителях, да и живым служить перестанут; уничтожьте обряд нин-цзинь — ис­чезнет различие между государем и чиновниками, удельные князья будут свое­вольничать, возникнут притеснения и насилия» («Ли-цзи», гл. 26). «Без знания обрядов, нечем будет регулировать свое поведение» — («Лунъ-юй», XX). «Муд­рый человек должен напрягать свои силы, чтобы воспитать себя и приобрести познания; оп должен придавать большое значение обрядам и обычаям» (там же, VI, 25). Будучи сам строгим исполнителем всего, что освящалось временем и обы­чаем, Конфуций и другим давал наставления касательно обрядовой стороны: объяс­нял религиозное значение охоты; указывал, почему хлебные зерна при жертвоп­риношении предкам предпочтительнее фруктов; сообщал данные относительно устройства храмов предкам и молебствий духам («Цзя-юй», гл. 17 и 34; «Ли-цзи», гл. 3, 7) и пр. Но, охраняя обряды, философ вовсе не хотел быть слепым защитни­ком внешнего. «В деле обрядов, — говорит он, — строгая экономия предпочти­тельнее пышности, в деле погребальных церемоний молчаливая скорбь предпочти­тельнее пустой помпы» («Лунъ-юй», III, 4). «На каждом шагу кричат: обряды! обряды! Но неужели драгоценные камни и церемониальные одеяния выражают, по-вашему,сущность обрядов?» (там же,XVII, И). «Приготовьте, — говорит фи­лософ своему ученику, — сначала фон картины, а потом наносите уже краски». «Значит, — спросил ученик, — правила ритуала вещь второстепенная?» «Вы по­няли,мою мысль», — заключил философ.

Следовательно, Конфуций поддерживая обряды, не довольствовался их вне­шностью, но требовал известного внутреннего содержания. Само собой разуме­ется, что древние китайские обряды, как и обряды всех народов, сложились на основе каких-либо верований или воззрений, что и составляло их содержание; но первоначальная основа забывалась, между тем как обряд продолжал сохра­няться ненарушимым в своей форме. С такой чисто формальной стороны испол­нялись обряды и во времена Конфуция. Он не разрушил старых форм, как освященных временем, но внес в них новое содержание своим учением о сущно­сти и значении.

Суть этого учения сводилась к следующему: «Для управления государством достаточно только искреннего исполнения ли. Если не так, то к чему и соблюдать обрядовую сторону?» («Лунъ-юй», IV, 13). «Когда народ с радостью встречает правительственные приказания — это называется согласием; когда высшие и низ­шие проникнуты взаимной любовью — это называется человеколюбием; когда народ не прося получает то, что ему нужно, — это называется искренностью; когда народ не выставляет причиной своих несчастий небо (т.е. дурную погоду) и землю (т.е. неурожай), то это называется справедливостью. Без согласия, человеколюбия, искренности и справедливости управление государством не может быть правиль­но. Необходимым регулятором государственного управления служит ли» («Ли- цзи», гл. 26): «Простого человека бедность стесняет, богатство делает гордым; стеснение ведет к воровству, гордость к смутам. Ли регулирует поведение людей и не дает им впадать в крайности» («Ли-цзи», гл. 30).

«Причина того, что человек делается корыстным, вором, разбойником, заклю­чается в недовольстве, недовольство же рождается из незнания меры; если выс­шие укажут меру, то народ будет знать, на чем остановиться, и не будет попадать в тюрьмы. Причина неисполнения сыновних обязанностей заключается в недо­статке гуманности; похоронные обряды и молебствия в храмах предкам учат люб­ви и гуманности; если эти обряды и молебствия объяснены, то народ укрепится в сыновнем благочестии и не будет попадать в тюрьмы. Причина того, что низшие (по общественному положению) посягают на жизнь высших, заключается в не­знании справедливости; обряд придворных подарков служит к выяснению спра­ведливости; когда справедливость выяснена, то народ не будет производить воз­мущений и не будет подвергаться казни. Причина ссор и драк заключается в недостатке почтения и уступчивости со стороны младших в отношении к старшим (по возрасту); обряд деревенского питья вина служит к усилению почтения и уступчивости младших; когда почтение и уступчивость младших усилены, то не будет драк и ссор, и народ не будет попадать в тюрьмы. Причиной разврата и прелюбодеяния является недостаточное отделение мужчин от женщин; когда муж­ской пол не строго отделяется от женского, то муж и жена уклоняются от своего истинного поведения; обряды брака служат к выяснению различия между мужчи­ной и женщиной, равно как и истинного поведения супругов, следовательно, об­ряды брака не допускают народ предаваться разврату или прелюбодеянию и за то попадать в тюрьмы» («Цзя-юй», гл. 30).

«Святой может из поднебесной (т.е. Китая) сделать (как бы) одно семейство, (как бы) одного человека. Но для этого они должен знать, каковы проявления человеческого сердца, какие существуют виды справедливости, что людям полез­но и что составляет для них предмет беспокойства. Радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть, желание — вот семь природных проявлений человеческого сердца. Отец должен быть милостив, а сын почтителен; старший брат должен быть ласков, а младший покорен; муж должен быть верен, а жена послушна; старший должен быть снисходителен, а младший послушен; государь должен быть человеколюбив, а чиновник предан, — вот десять видов справедливости. Искренность и любовь, — вот что людям полезно; споры, утраты собственности, убийства, — вот что составляет для людей предмет беспокойства.

Святой человек устанавливает обряды (ли), чтобы ими направлять семь про­явлений человеческого сердца и через то выяснять десять видов справедливости, чтобы усиливать полезное людям и через то устранять все, служащее к беспокой­ству людей... Человек — это добродетель неба и земли, это взаимодействие Ян и Инь, это соединение духов и гениев, это лучшее выражение пяти элементов... Поэтому и великое ли основывается на великом едином ( — ). Это единое раздели­лось, — явились небо и земля; переворотилось, — явились Ян и Инь; изменилось, — явились четыре времени года; расположилось, — явились духи и гении...

Святой человек смотрит на человеческую натуру как на поле: он вспахивает его обрядами (ли), засевает справедливостью, полет учением, дает силу посеву утверждением гуманности, успокаивает посев рассыпанием удовольствия... По­этому управлять государством, не исполняя ли, — это все равно, что копать без заступа; исполнять ли и не основываться на справедливости — это все равно, что копать и не сеять; стремиться к справедливости и не разъяснять ее учением — это все равно, что сеять и не полоть; объяснять справедливость учением и не укреп­лять ее человеколюбием — это все равно, что не пожинать посева; скреплять человеколюбием и не успокаивать удовольствием — это все равно, что пожинать посев и не употреблять его в пищу; успокаивать удовольствием и не приводить к послушанию — это все равно, что употреблять снятый посев в пищу и не полнеть.

Когда все члены правильны и тело достигает наибольшего развития, то это называется полнотой человеческого тела; когда между отцом и сыном существуют лучшие отношения, между братьями -- любовь, между супругами — согласие, то это называется полнотой семейства; когда высшие чиновники соблюдают закон, а низшие осмотрительны в своем поведении, когда должности установлены в соот­ветствующем порядке и когда существуют прямые отношения между государем и чиновниками, то это называется полнотой государства (государственного управ­ления); когда сын неба делает своей колесницей добродетель и управляет, распро­страняя довольство, когда князья, сообразуясь с ли занимают то или иное поло­жение, когда вельможи, сообразуясь с законом, занимают ту или иную должность, а чиновники взаимно себя проверяют искренностью, когда сто семейств (т.е. Китай) себя охраняют взаимной любовью, то это называется полнотой империи, это назы­вается великим согласием. Только при великом согласии можно питать живых, провожать усопших, служить духам и гениям» («Ли-цзи», гл. 9).

«Когда выяснена справедливость молебствий небу и земле, когда выяснен об­ряд весеннего и осеннего жертвоприношения в храмах предков, управление госу­дарством представляется как на ладони... Управлять государством без соблюде­ния ли — все равно, что слепому быть без проводника; все равно, что искать чего-либо без свечи в темной комнате...» (там же, гл. 28).

«Ли составляет необходимое условие народного существования. Если нет ли, то нельзя правильно служить духам неба и земли; нет ли, нечем разграничить государя от чиновников, высших от низших по общественному положению, стар­ших от младших (по возрасту); пет ли, не в чем обнаружить (должных отноше­ний) между мужским и женским иолом, между родителями и детьми, между стар­шими и младшими братьями, между ближними и дальними родственниками. Мудрый человек в форме ли выражает свое почтение и, уча тому же народ, приводит его к согласию» (там же, гл. 27).

Итак, Конфуций считал необходимым соблюдение обрядов — и свадебных, и похоронных, и религиозных, и общественных, и государственных. Но, являясь поборником обрядов, он в то же время требовал, чтобы они не исполнялись толь­ко как пустая формальность, не исчерпывались примитивным содержанием, а возвышались бы до степени ли, т.е. реального выражения высших нравственных качеств и стремлений человека. Одним словом, философ хотел, чтобы народ ис­полнял обряды по-старому, а толковал их смысл по-новому (т.е. но учению кон­фуцианскому).

Указывая человеку его обязанности но отношению к семейству, обществу, госу­дарству, духам и наконец самому себе, Конфуций хотел обновить жизнь своего отечества и довести его до цветущего состояния. «Я, — говорит философ, — хочу, чтобы старикам был обеспечен покой, чтобы в отношениях к друзьям утверждена была верность, чтобы малолетние окружены были заботами... («Лунь-ют, V, 25). Если есть соразмерность (в обладании имуществом), то не может быть бедности; если есть согласие, то не может быть беспомощности; если царствует мир, то госу­дарство не может пасть. Поэтому, если чуждые народы не покоряются, нужно внутри своего государства улучшать образование и добродетель (чем только и можно покорить чуждые народы); когда последние приведены в покорность, то должно обеспечить для них счастливую жизнь».

Но, проповедуя учение, ведущее к благоденствию как отдельного человека, так и всего государства, Конфуций понимал, что народ враждебно относится ко всяко­го рода новшествам, что он поклоняется авторитетам и любит все освященное временем. В виду этого Конфуций находил необходимым вливать свое учение в старые формы и доказывать, что все вненшеобрядовое древние правители и муд­рые люди понимали в смысле новой (т.е. конфуцианской) доктрины. Таким обра­зом, философ явился перед современниками поборником древнего, но пришедшего в забвение или плохо понимаемого закона, как продолжатель тех авторитетов, перед которыми преклонялся еще народ но неясно сознаваемой, но в то же время укоренившейся традиции. Отсюда учение Конфуция о минувших золотых веках китайской истории. «Древние правители в преданности полагали сущность, в чело­веколюбии видели охрану, не выходя из своих жилищ знали, что делается за тысячу ли; людей нетвердых в добре просвещали преданностью, людей склонных к обидам и насилию обуздывали человеколюбием» («Цзя-юй», гл. 10).

«Древнее правление было таково. Сын неба считал придворных вельмож сво­ими руками, добродетель и закон — уздой, сто чинов — вожжами, уголовные наказания — стимулом, народ — лошадьми. Чтобы хорошо управлять лошадьми, нужно правильно их взнуздать, нужно ровно держать вожжи и стимул, следует соразмерять силы лошадей. При этих условиях управителю можно не издавать ни одного звука, вовсе не хлопать вожжами и не подстрекать стимулом, — лошади побегут сами собой. Точно так же и хорошее управление народом состоит в том, чтобы возвышать добродетель и законность, правильно распределять должности, соблюдать соразмерность в использовании народных сил, приводить в согласие и успокаивать сердце народа. Если управление будет понимаемо так, то без повто­рения распоряжений, без употребления наказаний народ будет послушен, и импе­рия хорошо управляема» («Цзя-юй», гл. 25)

«В древности, когда жили по нравственному закону, империя была общая, тогда избирали для управления людей добродетельных, возвышали способных, уважали честность, руководствовались согласием. Поэтому люди любили не од­них только своих родных, считали детьми не только своих детей; старики имели чем прокормиться, взрослые имели чем жить, малолетние служили предметом забот для старших; сирые, одинокие и больные получали пропитание; мужчины получали свою долю, женщины имели на кого опереться. Богатств не прятали для себя, сил не напрягали только для своей собственной пользы, потому не было ухищрений, разбоев, воровства, и двери не запирались. Это-то и называлось ве­ликой общностью» («Ли-цзи», гл. 9).

«Император Шупь ставил целью своего управления поддерживать жизнь и благоденствие своих подданных и устранять все, что губит эту жизнь; он давал должности людям добродетельным и отстранял порочных; его личная доброде­тель равнялась добродетели неба и земли, его спокойное и просвещенное управле­ние было подобно четырем временам года (которые без слов делают в природе свое дело). В его счастливое царствование народ в пределах четырех морей (т.е. Китай) благоденствовал, природа в изобилии посылала свои благодатные дары, Фын и Ци-лин явились как бы представителями от четвероногих и птиц посмот­реть па (Шуневу) добродетель» («Цзя-юй», гл. 10). «Я не вижу ни одного недо­статка в императоре Юй: он был воздержан в пище и питье, но в высшей степени почтителен к духам и гениям; он носил обыкновенно простую одежду, но очень пышно одевался для религиозных церемоний; он жил в очень низеньких комна­тах и не щадил своих сил на устройство ирригационных сооружений. Я не вижу ни одного недостатка в императоре Юй» («Лунъ-юй», VIII, 21).

Рассмотрев главные пункты учения Конфуция, резюмируем кратко его сущ­ность.

Существует единая неизвестно как возникшая природа. По внешней форме она является двойственной — как небо и земля, но внутренней жизни она пред­ставляет постоянную борьбу двух противоположных сил — Ян и Инь. Совокуп­ностью своих сил и материалов природа производит человека, который как созна­тельная единица должен прожить на земле известное время и прекратить бытие. Так как человек рождается с известными инстинктами и потребностями, он как продукт природы стремится к полному их удовлетворению. Но человек не одинок на земле; он рождается, растет и живет в кругу семейства, общества, государства, человечества. Возможность полного удовлетворения человеком своих инстинктов и потребностей является, следовательно, обусловленной отношениями человека к другим людям, живущим на земле. Так как родители — это первые люди, с которыми человек общается, то они и становятся для него пробным камнем и основой всех других отношений. Отсюда учение о сыновнем благочестии. Чело­век, явившись в роли почтительного сына, определяет свои отношения к ближай­шему кругу людей — своим братьям и родственникам. Отсюда учение о братском согласии. Освоившись во всех отношениях с ролью члена семьи, человек стремит­ся удовлетворить одному из самых сильных своих инстинктов — половому и определяет свои отношения к людям другого иола. Отсюда учение о браке. Одно­временно с переходом па роль отца семейства человек, исходя из положенного ранее основания, окончательно определяет свои отношения к обществу, государ­ству и человечеству. Все категории отношений требуют от человека известных качеств, и он должен развить в себе эти качества, чтобы не быть нарушителем гармонии и тем не сократить своей жизни или своего благоденствия.

Таким образом, человек превращается в культурного человека, стремящегося развить только лучшие свои инстинкты и потребности. Когда путем определения отношений человек определит и разовьет свои лучшие инстинкты и потребности, то его благоденствие может считаться обеспеченным. Следовательно, высшее бла­го человека, земное благоденствие, достижимо только в том случае, если человек правильно понимает сущность благоденствия и правильно определяет свои отно­шения к людям. Правильность определения отношений зависит от широты и кре­пости основы, т.е. от той меры, в какой человек сознает и исполняет свои сынов­ние обязанности. Таким образом, сыновнее благочестие есть залог человеческого благоденствия, есть основание культурно-социального прогресса.

В чем же заключается новизна учения Конфуция?

  • Не есть ли оно лишь пере­ложение истин, и без того уже известных народу? Ведь и древние китайцы знали, что сын должен быть почтителен к родителям, что юноша в известном возрасте непременно должен жениться, что законная жена должна быть одна, что духам нужно приносить жертвы, что людей убивать нельзя, что государю нужно оказы­вать повиновение и т.д. Не тому же ли учил и Конфуций? Тому же самому, но на другом основании, — вся разница в коренных принципах и точках отправления.
  • Древний Китай развил одни стороны своей жизни на почве веры в благоде­тельное или зловредное действие духов, другие — на почве готовых, так или иначе сложившихся исторических обстоятельств. Обе основы оказывались не­достаточно прочными: вера могла изменяться, ослабевать или даже совсем исче­зать; историческим обстоятельствам суждено было заменяться другими обстоя­тельствами. Теряя основы, народ, понимаемый как целое и как сумма отдельных единиц, терял осознание жизненной цели. А жизнь без осознания цели равно­сильна прозябанию, всегда бессодержательна и скучна, а но временам и невыно­симо тяжела. Конфуций вылил из жизненной формы принцип веры и, умаляя значение основы, обусловленной историческими обстоятельствами, влил другой принцип — желание человека жить и благоденствовать. На основании своего принципа Конфуций иначе понял и обязанности сыновнего благочестия, и не­обходимость заключать брак, единый и неразрывный, и потребность приносить жертвы духам, и т.д. Почтение древнего китайца к его родителям обусловливалось не столько любовью или сознанием справедливо­сти, сколько вынужденностью: роди­тели требовали от детей почтения к себе под страхом наказания — факти­ческого, если были живы, или вообра­жаемого, если считались существующи­ми в качестве духов.
  • Чествование древним китайцем не только усопших, но и живых родите­лей обусловливалось, главным обра­зом, примитивными воззрениями на посмертное существование души, при­чем эта примитивная вера, не будучи дана каким-либо откровением, утвер­ждалась до некоторой степени на вы­водах разума; эти выводы, при раз­витии человеческой разумности, оказывались несостоятельными и устранялись из фундамента, вслед­ствие чего здание веры должно было колебаться и падать.
  • Чествование родителей в древнем Китае, при нетвердости и условности своих основ, весьма легко переходи­ло в формальность, которая не могла быть жизненной сама по себе и с те­чением времени должна была забы­ваться.
  • Древний китаец считал необходи­мым вступать в брак для того, чтобы иметь сыновей, от которых, переселив­шись в мир иной, мог бы получать жертвы.
  • По учению Конфуция, сын должен чтить родителей, даже если они не требуют этого: в таком почтении сын, с одной стороны, найдет для себя удо­вольствие, удовлетворяя чувству сво­ей любви и требованию справедли­вости, а с другой — будет иметь кратчайший способ выработать в себе качества, обладание которыми обеспе­чивает наилучшее отношение к окру­жающим.
  • Конфуций почтение к родителям обосновывает, помимо любви, на тре­бованиях разума, и притом на таких, которые, по мере развития разумнос­ти в человечестве, не только не теря­ют своей силы, но делаются более и более настоятельными.
  • Если учение Конфуция обосновы­вает чествование родителей, главным образом, на справедливых требовани­ях разума, то чем разумнее делается отдельный человек или все че­ловечество, тем более разнообразные открываются случаи и способы к про­явлению отцепочтения.
  • Принцип, указанный Конфуцием, т.е. земное благоденствие человека, незыблем, поскольку естествен и не заключает в себе ничего временного, преходящего; осно­ва, из которой Конфуций выводит частные положения относительно человеческого благоденствия, т.е. сыновнее благочестие, прочна, потому что связана с самыми первыми инстинктами, с самыми естественными потребностями человеческого ума и сердца. Таким образом, учение Конфуция есть не пересказ старых народных истин, а совершенно самостоятельная, прочно обоснованная этико-философская система.
  • Конфуций, считая брак необходи­мым условием земного благоденствия человека, только в одноженстве усмат­ривает возможность всестороннего удовлетворения полового инстинкта, понимаемого и в самом широком, и в самом возвышенном смысле слова.

Положения философов-неконфуцианцев: 

  1. Искони люди были совершенными; совершенство давало древним людям возможность не нуждаться в каких-либо правилах и анализе того, в чем заключается справедливость или сынов­нее благочестие; с течением времени человечество стало клониться к нрав­ственному упадку и всё более и более нуждалось в регламентации своего по­ведения. (Следовательно, в древности дети лучше относились к своим роди­телям, чем в последующие времена).
  2. По смерти человека душа его не продолжает своего существования, и нет ни добрых, ни злых духов, вследствие чего, конечно, безоснователен и потому не нужен культ усопших предков.
  3. Человек должен жить исключи­тельно для самого себя, должен быть эгоистом и в самом высоком, и в самом практическом смысле этого слова.
  4. Человек прежде всего должен про­никнуться любовью ко всем людям и радеть об их благоденствии, (при этом всякое частное проявление любви, а следовательно, и любви к родителям, будет проистекать из любви как перво­основы).

 Положения Конфуция:

  1. Человек по природе своей склонен к добру. Первоначально люди жили только путем посте­пенного культурного прогресса могли достигнуть высокого уровня цивили­зации, причем всегда руководились лучшими своими представителями. (Следовательно, отношения детей к родителям, первоначально ограничи­вавшиеся простым инстинктом, долж­ны были впоследствии сделаться бо­лее совершенными).
  2. Если бы душа не продолжала свое­го существования за гробом, то все-таки культ предков не должен был быть порицаем и устраняем: в этом культе человек, проникнутый примитивной верой, получает возможность выражать свою любовь и осознание своего долга (что полезно для самого чествующего субъекта, независимо оттого, существу­ет объект почитания или нет).
  3. Конечную цель своего бытия чело­век должен полагать в своем личном благоденствии (высший, теоретический эгоизм), но достижение этой цели воз­можно только в том случае, когда прак­тически человек будет являться менее всего эгоистом в отношении к окружа­ющим, начиная со своих родителей.
  4. Но в древнем Китае были философские направления и помимо конфуцианско­го. Одни философы доказывали несамостоятельность существенного принципа народной жизни — веры в благодетельное или зловредное влияние духов; другие предлагали человеку основываться на эгоизме или полнейшем бесстрастии; тре­тьи проповедовали учение о всеобщей любви, и т.д. В каком же отношении стоит Конфуций к этим философам? Он не согласен с ними в своих воззрениях.
  5. Человек должен проникнуться любовью, прежде всего к своим роди­телям. Утвердившись в любви к ро­дителям, человек сочтет необходимым и сумеет полюбить и чужых людей.
  6. Человек должен искать наслажде­ния в тайниках своей души; он должен не только отказывать чувствам своим в удовлетворении их требований, но и притуплять их; должен совершенно оставить влечение к приманкам мира материального, прельщающим чувства (отсюда похвала бедности).
  7. И т.д.

Довольствие человека основано на его субъективности; для достижения своего благоденствия человек должен пользоваться всеми своими чувствами и возможно правильнее удовлетворять их потребности; чем большее число предметов мира материального чело­век имеет в своем распоряжении, тем более обеспечивает себе благоденствие как непосредственным удовлетворени­ем своих чувств, так и доставлением удобств лицам любимым, между ко­торыми первое место занимают роди­тели (отсюда похвала честному при­умножению имущества).

По нашему мнению, Конфуций глубже и основательнее тех приведенных нами китайских философов, которые разрушали древние принципы жизни своего наро­да. Может ли быть состоятельно учение о всеобщей любви, опирающееся €амо на себя и не основывающееся на другом каком-либо более прочном принципе? Чело­век может считать людей своими братьями только во имя чего-нибудь. Вот этого- то первоосновного принципа и не находим мы в учении Мо-цзы.

Могут ли быть эгоизм или безразличие принципами жизни? Могут, но только жизнь, построенная на этих началах, будет либо уродлива, как прозябание, либо тяжела, как одиночество. Во имя чего человек должен обрекать себя на бесчув­ственность? Каким образом может человек удовлетворить своему эгоизму при исключительно эгоистических отношениях ко всем другим людям? Удовлетвори­тельных ответов на эти вопросы мы не находим у философов, проповедников эгоизма и бесстрастия.

Может ли человеческий разум доказать, что душа не имеет посмертного суще­ствования? Нет, так как посмертное бытие души есть предмет не знания, а веры. Конфуций определил принцип человеческой жизни как желание человека жить и благоденствовать. Это желание само по себе есть эгоизм, но эгоизм, с одной сто­роны, самого высокого качества, а с другой — равносильный самому факту бы­тия. Желание жить и благоденствовать, конечно, исключает бесстрастие как неес­тественное. Из коренного желания человека Конфуций выводит все человеческие обязанности и в числе последних указывает на необходимость относиться ко всем другим людям как к братьям. Что касается веры в бытие духов, то Конфуций поддержал эту веру не потому, что считал существование духов доказанным, но потому, что находил самое бытие веры в человеке не только не умаляющим бла­годенствие последнего, но до некоторой степени и увеличивающим.

Таким образом, Конфуций шире других древних китайских философов по философской концепции, естественнее и жизненнее по направлению, глубже и основательнее по коренным принципам и точкам отправления. Действуя среди язычников и будучи сам язычником, Конфуций, непросвещенный откровенным учением Истинного Бога, выработал этическую философию, которая, по крепос­ти своей основы, в практическом применении оказалась настолько жизненнее других философских систем, насколько многомиллионная китайская империя представляется более грандиозным фактом, нежели искусственные общежития Платона, Пифагора или Фурье. Сильный как мыслитель Конфуций сделался идеалом муд­рости в глазах китайской интеллигенции; великий как моралист, он привлек к себе общенародную симпатию.

В конфуцианском учении простой человек, прежде всего, усматривал полное согласие с тем, что ему самому с самого детства было привычно и доро­го, НО кто более вникал ВО внутренний смысл конфуцианской проповеди, тем более понимал всю новизну истин, привлекательных и но своему содержанию, и по направление. Одним словом, в конфуцианском учении простому человеку нравилась консервативная сторона, человеку интеллигентному — сторо­на позитивно-философская. Отсюда становится вполне понятным, почему учение Конфуция сделалось в Китае общепринятым и общераспространенным, между тем как умозрения других древних философов остались в конце концов достоянием только истории литературы.

Занесенная в китайские книги легенда гласит, что Конфуций незадолго перед своей смертью дал любимым своим ученикам завещание поддерживать и распро­странять преподанное учение. «Вы, Минь-цзы-цянь, Жань-бо-ню и Чжун-гун, должны поддерживать мораль; вы в состоянии раскрывать принципы нрав­ственности и указывать способы их выражения на практике; вы можете делать высокодобродетельными тех людей, которые попадут под ваше руководство. Вы, Цзай-во и Цзы-гун, имеете природный дар слова и усовершенствовали его путем искусственным; вам следует заниматься красноречием: с помощью его вы легче убедите современников в том, что они не достигнут на земле благоденствия, если не будут в точности исполнять свои обязанности.

Вы, Жаиь-ю и Цзи-лу, много вращались в свете, знаете интересы князей и понимаете, как нужно управлять людьми; вы должны принять на себя бремя гражданских должностей и особенно тех, которые могут поставить вас в непос­редственное соприкосновение с народом; вы можете даже в случае приглашения помогать государям в их управлении.

Вы, Цзы-ю и Цзы-ся, приобрели большие научные познания путем изучения древности; вы можете принести большую пользу, если будете знакомить и госуда­рей, и народ с доктриной, законами, правами, обычаями и поведением первых основателей китайской империи, проводя при этом параллель между древними временами и новыми. Вы можете возбудить в современниках чувство стыда и тем самым заставить их если уж не во всем подражать древним мудрецам, то но край­ней мере стремиться к подражанию. Вот мой последний вам совет как друга, пос­ледний мой урок как учителя»1.

Чтобы обрисовать ту эпоху, в которую приходилось действовать как непосред­ственным ученикам Конфуция, так и их ближайшим продолжателям, мы позволим себе привести слова синолога г. Захарова: «Удельные князья, усилившись в период «весны» и «осени», получили сильное влияние на судьбу своего повелителя; избра­ние и поддержание его на престоле зависело от воли сильнейшего, и он, нося одно только название главы империи, не мог положить конца раздорам и кровопролит­ным войнам между своими вассалами. Таким образом, кровопролитие, окончившее­ся в 480 году при бессилии князей, снова началось еще с большим ожесточением... Целые области и уделы воевали друг против друга, десятитысячные армии приводи­мы были в движение, не было пощады ни полям, ни жизни народа. Ожесточение было таково, что после одного сражения отрезано было более двухсот сорока тысяч голов. Это ожесточение еще более усилилось, когда все уделы превратились в семь царств, когда владетели их, почитая уже более ненужным поддерживать главу импе­рии из потомков чжоуского дома, открыто боролись между собой за верховный престол в течение тридцати трех лет (255 — 222 гг.); когда весь Китай взволновался и всякий мужчина был уже солдат, когда, если верить полководцам Су-цинь и Чжан- и, в семи означенных царствах было пять миллионов ратников, а всего народонасе­ления более десяти миллионов».

«Пагубные последствия удельного правления, падение его, стремление к созда­нию монархии, борьба уделов против всесокрушающего могущества циньского цар­ства, наконец, утверждение монархии и ее поддержание, падение циньского дома и воцарение ханьского, — этот пятидесятилетний переворот в Китае (с 255 по 202 год до Р.Х.) отнял миллионы рук от земледелия. Оттого земледелие пришло в упадок, ноля поросли травой, и напрасно трудолюбивый земледелец возделывал свою ниву, потому что беспрестанно проходившие войска уничтожали труды его в самом начале. В этой крайности народ, страшась голодной смерти, употреблял все свое имущество на то, чтобы доставить пропитание своему семейству, и последнюю опору — землю отдавал другим за хлеб, закладывал ее или продавал...

Многие, не имея сил бороться с трудными обстоятельствами, покидали свою землю и удалялись в другие места ища себе пропитания всякими позволительны­ми и непозволительными средствами; между тем люди со средствами, пользуясь всеобщим неустройством, по удалении владельца, тотчас приобщали его собствен­ность к своей. Продолжительное отсутствие прежнего владельца, запутанность в управлении, вес богатых людей в глазах чиновников сделали то, что присвоенные земли навсегда остались за присвоившими. Прежний владелец, хотя бы и возвра­тился на прежнее жительство, уже не мог вытребовать своей собственности, тем более, что законные документы во время смут исчезали и разбор тяжб для самого добросовестного судьи становился затруднительным, а иногда и невозможным...

Богатые свои обширные земли отдавали бедным землепашцам, по большей части бежавшим со своего местожительства, в аренду за тяжкие оброки... Вла­дельцы земель с каждым днем умножали свое богатство, а арендаторы, будучи не в состоянии прокормить свое семейство остающейся на их долю частью сбора с обрабатываемых полей, приходили в крайнюю нищету и, наконец, закладывали или продавали — закабаляли себя, своих жен, детей навеки в рабы своему земле-хозяину».

Таким образом, мы видим, что картина бедственного состояния Китая, пора­жавшая самого Конфуция, не менее могла трогать его продолжателей и усиливать их энергию в деле распространения той философской доктрины, которая могла врачевать зло.

Ученики Конфуция развили во всех подробностях частные стороны преподан­ного им учения и сделали его общераспространенным в китайской империи. Но при всем многообразии вопросов, охватываемых конфуцианством, мы не должны забы­вать слов самого Конфуция: «Я свел все к «единому началу» («Лунь-юй», XV, 2). Это единое начало есть сыновнее благочестие, являющееся основанием всех челове­ческих отношений и первым условием человеческого благоденствия на земле.

В виду важности этого пункта философии Конфуция приведем некоторые вы­держки из «Сяо-цзин» (т.е. книги о сыновнем благочестии).

  1. «...Телом нашим, до самых волос и кожи, мы обязаны родителям. Сохранять свое тело и не портить его — это первое требование сыновнего благочестия. Ут­вердиться в нравственном поведении, обессмертить свое имя и простереть славу на родителей — это конечное требование сыновнего благочестия. Начало его — служение родителям, середина — служение государю, конец — нравственное самосовершенствование... Кто любит своих родителей, не посмеет ненавидеть людей, кто уважает родителей, не посмеет презирать людей.
  2. Направлять все свое уважение, всю свою любовь в служении родителям, на­правлять народ на путь добродетели, простирать свое нравственное влияние в пределах четырех морей (т.е. и на варваров) — вот в чем заключается сыновнее благочестие государя...
  3. Сыновнее благочестие чиновников заключается в том, чтобы от служения отцу переходить к служению матери и к обоим чувствовать одинаковую любовь, чтобы от служения отцу переходить к служению государю и к обоим питать одинаковое уважение: отца должно любить как мать и уважать как государя. Если чиновники будут служить государю с чувством сыновнего благочестия, то они сделаются преданными, если будут относиться с почтением к высшим (по положению), то станут послушными...
  4. Пользоваться тем, что земля производит в каждое время года, быть осмотри­тельным к самому себе, умерять свои расходы, чтобы иметь чем кормить родите­лей, — вот в чем заключается сыновнее благочестие простолюдина...
  5. Человек — самое драгоценное создание земли и неба, сыновнее благочестие — самое главное в поведении человека, почтение к родителю — самое важное в сынов­нем благочестии... Что может прибавить мудрый человек к сыновнему благочес­тию? (т.е. в каком смысле понимает его). Привязанность ребенка к своим родите­лям рождается в то время, когда он находится еще на их коленях; по мере того, как ребенок растет, в нем развивается понимание строгости родителей. Мудрый человек учит, как простая привязанность должна переходить в полную любовь и понима­ние строгости — в сознательное почтение...
  6. Отношения родителей и детей проистекают из естественного закона и служат первоначалом отношений между государем и подданными. Так как человек полу­чает от родителей жизнь, то его связи с ними важнее всех других связей, и права родителей на детей важнее всех других прав. Не почитать своих родителей, а желать оказывать любовь и почтение чужим людям — противно естественному закону... Всегда выражать полное уважение родителям, доставлять им самую любимую пищу, скорбеть, когда они больны, до глубины души сокрушаться при их кончине, приносить им, усопшим, жертвы с (религиозной) торжественностью, — вот пять обязанностей сыновнего благочестия. Кто так служит своим родителям, тот, занимая высокое положение, не гордится; находясь в низшем положении, не возмущается, избегает споров: гордость ведет к падению, возмущения — к нака­заниям, споры — к (вооруженным конфликтам) дракам. Кто не остерегается всего этого, тот не имеет сыновнего благочестия, хотя бы он и кормил своих родителей ежедневно тремя сортами жертвенных животных...
  7. Сам император имеет кого почитать — отца своего, имеет кого считать выше себя — своих старших родственников. Чествуя предков в их храме, император вспоминает о них, чтобы не покрыть своих предков стыдом, император заботится о своем нравственном самосовершенствовании...
  8. Благочестивый сын в трауре по родителям не имеет силы рыдать и совершает церемонии как бы не владея собой, говорит бессвязно и некрасиво, чувствует неловкость даже от хорошо сшитой одежды, не находит удовольствия в музыке, не разбирает вкуса пищи, — такова сила печали...».
Если домашнее задание на тему: " Ученики и учения КонфуцияШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.