Трагедия «Вадим Новгородский»



Надвигающаяся революционная гроза во Франции, раскаты которой отозвались по всей Европе, не ослабила, как у Николева, а наоборот, уси­лила гражданскую настроенность Княжнина. Около 1789 г. им была написана восьмая, последняя трагедия «Вадим Новгород­ский» — самое значительное и долговечное его произведение, сыгравшее важную историко-литературную роль и вызвавшее оживленные споры среди исследователей, не прекратившиеся и по настоящее время.

Сюжет «Вадима Новгородского» основан на записи Никонов­ской летописи (в других летописных сводах это известие вовсе не встречается) под 6371, т. е. 863 годом, о недовольстве новго­родцев правлением первого варяжского князя Рюрика и об убий­стве в связи с этим Рюриком некоего Вадима Храброго вместе с его многочисленными приверженцами: «Того же лета уби Рурик Вадима Храброго и иных многих изби новгородцев, советни­ков его».

Года за три до Княжнина, в 1786 г., этой летописной записью воспользовалась и Екатерина, составив в «подражание Шекспиру» «Историческое представление, без сохранения феатральных обыкновенных правил, из жизни Рюрика». Под пером Екатерины глухое и эпически-неопределенное летописное известие получило заведомо тенденциозную обработку, подчеркнуто на­правленную к прославлению в лице Рюрика не только идеаль­ного монарха, но и российского самодержавия вообще, как исконной и наиболее благодетельной формы государственного устройства страны, и к решительному осуждению и морально-по­литической дискредитации попытки восстания против такого уст­ройства. Противник Рюрика (по пьесе Екатерины — его двою­родный брат) Вадим, честолюбец и завистник, составляет против него династический заговор, дабы самому захватить княжескую власть. Наоборот, Рюрик, раскрыв замысел и одолев козни Ва­дима, великодушно прощает ему и даже назначает его на важ­ный государственный пост. Пьеса заканчивается полным раская­нием падающего на колени Вадима и его клятвой в вечной вер­ности Рюрику. Примечательно, что и этот финал, совершенно не совпадающий с летописным рассказом, и вообще вся сюжетная схема пьесы почти полностью подсказаны Екатерине трагедией самого же Княжнина «Титово милосердие». Тем более вырази­тельный характер приобретает разработка того же самого лето­писного сказания о Вадиме в написанной три года спустя тра­гедии Княжнина. Княжнин полностью сохраняет и даже еще усугубляет екатерининскую трактовку Рюрика. Рурик Княж­нина — своего рода древнерусский Тит. Он множит один велико­душный поступок на другой: когда ему вручают список вельмож- заговорщиков, он отказывается читать его; освобождает взятых им в плен мятежных воинов Вадима; наконец, в знак полного прощения и дружбы возвращает меч самому разбитому им в бою Вадиму. Мало того, Рурик не только милосерден в личном плане, но и совершенно бескорыстен в плане политическом. Он спасает давший ему приют Новгород от раздиравших его междо­усобий «мятежных и крамольных гордецов-вельмож», из которых каждый хотел сделаться тираном. Сам он не стремится к верхов­ной власти и соглашается принять ее, только уступая неотступ­ным мольбам народа. Как и Тит, он оказывается в венце власти­теля подлинным «отцом народа». На борьбу с восставшим про­тив него Вадимом его толкало не стремление во что бы то ни стало «удержать правления бразды», а единственно «честь» и желание «общества почтенье оправдать». И в доказательство того, что это не пустые слова, Рурик тут же сам добровольно отказывается от власти — слагает с себя венец и вручает его на­роду: «Теперь я ваш залог обратно вам вручаю; || Как принял я его, столь чист и возвращаю».

Однако, совершенно совпадая с Екатериной в характеристике Рурика, Княжнин резко отступает от императрицы в трактовке Вадима. Вадим Княжнина — один из посадников вольного Нов­города, герой-полководец. Три года Вадим победоносно сражался с врагами Новгорода, вернувшись же в родной город, нашел древнюю «вольность сограждан» уничтоженной, древние «права» ниспровергнутыми, а в тех «священных чертогах», где заседали новгородские посадники — «велики будто боги, но равны завсегда и меньшим из граждан»,— самодержавного князя, «властителя рабов». Остальные новгородские посадники были вынуждены волей или неволей примириться с этим, но не таков Вадим. Он спрашивает двух наиболее близких ему посадников, соискателей руки его дочери Рамиды, Пренеста и Вигора, как могут они жить, если не сумели сохранить свободы. Ответную реплику Ви­гора: «Как прежде, мы горим к отечеству любовью...» — он гневно перебивает: «Не словом доказать то должно б — вашей кровыо! II Священно слово толь из ваших бросьте слов. || Или отечество быть может у рабов?» Когда тот же Вигор говорит, что они «оплакивают» горестную участь отечества, Вадим негодующе отвечает: «Оплакиваете?.. О страшные премены! || Оплакиваете?.. Но кто же вы?.. Иль жены, || Иль Рурик столько мог ваш дух преобразить, || Что вы лишь плачете, когда ваш долг — разить?» Посадники Пренест и Вигор решаются пойти против Рурика, когда Вадим обещает тому, кто окажет себя более достойным звания гражданина, руку Рамиды. Но сам Вадим, горячий па­триот, суровый защитник древней новгородской вольности, абсо­лютно бескорыстен. Восставая на Рурика, он хочет не власти для себя, а возвращения свободы народу. В своем бескорыстии анта­гонист Рурика ничуть не уступает последнему. Когда Рурик сни­мает с себя венец и предлагает народу, если он того хочет, возло­жить его на Вадима, Вадим с отвращением восклицает: «Вадима на главу! Сколь рабства ужасаюсь, || Толико я его орудием гну­шаюсь!» Вообще борьба Рурика и Вадима дана не в плане тра­диционного противопоставления добродетели и порока, а осуще­ствляется как столкновение двух противоположных политических идеологий — монархической и республиканской, причем сам ав­тор не становится, как это обычно бывало в «классической» тра­гедии, явно на ту или на другую сторону. Положительные ка­чества царя еще резче подчеркивают героическое свободолюбие Вадима, который не соглашается никакой ценой продать воль­ность отечества, не хочет быть «рабом» даже самого добродетель­ного монарха. Пламенным свободолюбием, республиканским па­фосом дышат все патетические реплики и речи Вадима, как и не­которые речи его сторонников. Характеристика самодержавия, вложенная в уста Пренеста, исполнена прямо радищевской силы:

  • Какой герой в венце с пути не совратился?
  • Величья своего отравой упоен —
  • Кто не был из царей в порфире развращен?
  • Самодержавие повсюду бед содетель,
  • Вредит и самую чистейшу добродетель
  • И, невозбранные пути открыв страстям,
  • Дает свободу быть тиранами царям.

Сложность трагического содержания пьесы Княжнина осо­бенно отчетливо проступает в эпилоге ее, в сцене своеобразного политического диспута, который в присутствии вельмож, воинов и народа заводит победитель Рурик с побежденным Вадимом, «поставляя» в качестве «судии» между ними свободное волеизъ­явление самого народа. Вторичным победителем и здесь, как в бою, оказывается Рурик: «судия»-народ на коленях умоляет Ру­рика попрежнему владеть им. Вадим оказывается в поистине трагическом одиночестве. Его войско разгромлено. Посадники Пренест и Вигор убиты. Его дочь Рамида с самого начала любит Рурика и любима им. Самому ему не дано умереть за свободу: он «пленник» ненавистного самодержца, оскорбляющего его предположением примирения. «Для возвращенья вам потерянной сво­боды || Почто не мог пролить всю кровь мою, народы!» — вос­клицает в отчаянии Вадим, обращаясь к народу; но и сам на­род оказывается против него. Однако ничто не в силах сломить «гордый дух» непримиримого республиканца Вадима; дважды побежденный, он в исходе трагедии по-своему торжествует над победителем. Величие духа Вадима «открывается» Рамиде: она угадывает его замысел и спешит предупредить его; в ней просы­пается вольная новгородская гражданка, дочь своего отца: она закалывается. В отчаянии теперь Рурик: «О исступление, поги­бельное мне!» Зато Вадим в восторге: «О радость! Все, что я, исчезнет в сей стране! || О дочь возлюбленна! Кровь истинно геройска!» Если в пьесе Екатерины Вадим, в конечном счете, падал на колени перед Руриком, у Княжнина он обращается к нему с тем же гордым вызовом, с каким Росслав обращался к Христиерну: «В средине твоего победоносна войска || В венце, могущий все у ног твоих ты зреть, || Что ты против того, кто ' смеет умереть?» С этими словами Вадим закалывается.

«Вадим» Княжнина написан с соблюдением основных правил драматургии классицизма. Не лишен он и недостатков ее: декламативности, риторичности, дидактизма, традиционно-любовной ситуации, механически привнесенной в трагедию и не связанной с существом ее, и т. п. Правда, и тут — характерный штрих. Строго соблюдая в числе прочих единств и единство места, Княжнин переносит действие своей трагедии из традиционного дворца — царских «чертогов» — на новгородскую площадь. Но вместе с тем в рамках «классической» трагедии Княжнин сумел достигнуть большой широты в самой постановке проблемы тра­гического. Сложность постановки и разрешения этой проблемы в «Вадиме», столь отличающаяся от привычно-прямолинейной тенденциозности, была причиной весьма различных истолкований идейного смысла трагедии.

Сейчас же по окончании трагедии она была принята в при­дворном театре. Актеры уже начали разучивать роли; роль са­мого Вадима должен был исполнять известный актер Плавиль­щиков. Однако развернувшиеся события французской революции побудили Княжнина взять пьесу обратно. Когда четыре года спустя и через два года после смерти Княжнина «Вадим» по­явился в печати (вышел отдельным изданием и одновременно был напечатан в очередном номере «Российского Феатра»), выяс­нилось, насколько осторожность Княжнина была своевременна и уместна. Представленная Екатерине трагедия Княжнина привела ее почти в такое же возмущение, как появившееся за три года до того «Путешествие» Радищева. Привлечь к ответственности уже мертвого автора Екатерина не могла. Гнев ее обрушился на кра­мольную книгу. По решению Сената, инспирированному самой Екатериной, было постановлено трагедию Княжнина, «яко напол­ненную дерзкими и зловредными против законной самодержав­ной власти выражениями, а потому в обществе Российской импе­рии нетерпимую, сжечь в здешнем столичном городе публично». Во исполнение этого отдельное издание «Вадима» было уничто­жено, а из «Российского Феатра» выдраны соответствующие листы. Правда, уничтожение это не могло быть полным, ибо значительная часть экземпляров отдельного издания трагедии была уже распродана. С этих экземпляров делались многочис­ленные списки. Снова смог быть перепечатан «Вадим Новгород­ский» только в 1871 г. П. А. Ефремовым в «Русской старине» с пропуском четырех стихов в речи Пренеста Вадиму (действие 2-е, явление 4-е), начиная стихом «Самодержавие повсюду бед содетель...» Полностью «Вадим» был опубликован только в 1914 г. отдельным изданием, однако в ничтожном количестве — всего 325 экземпляров. В обществе ходили мрачные слухи о тра­гическом конце и самого автора «Вадима». Молодой Пушкин в наброске статьи по русской истории XVIII в. записал, очевидно, распространенное в близких к декабризму кругах, известие, что «Княжнин умер под розгами» (XI, 16). Несколько позднее, в 1836 г., в «Словаре достопамятных людей» Бантыша-Камен- ского это известие было изложено подробнее: «Трагедия Княж­нина «Вадим Новгородский»,— пишет Бантыш-Каменский,— бо­лее всех произвела шума: Княжнин, как уверяют современники, был допрашивай Шешковским, в исходе 1790 г. впал в жестокую болезнь и скончался 14 января 1791 г.». Слова «был допрашиван» напечатаны в словаре курсивом, что явно приближает их смысл к записи Пушкина (общеизвестно было, что стоявший во главе «тайной экспедиции» Шешковский, как правило, прибегал при допросах к помощи кнута). Установить неточность этого сообще­ния было нетрудно: когда «Вадим» стал известен в правитель­ственных кругах и дошел до императрицы, его автора уже два года как не было в живых. Однако большинство исследователей стало вообще пересматривать утвердившуюся было оценку «Ва­дима Новгородского» как антимонархической, революционной трагедии. С их точки зрения «Вадим» представляет собой совер­шенно «невинное» произведение, которое прославляет в лице Рурика гуманного монарха, спасшего Новгород от раздиравших его междоусобий. Реакция Екатерины и некоторых современни­ков, услышавших в трагедии Княжнина звуки революционного «набата», объясняется лишь «испугом» перед французской рево­люцией. Появись «Вадим» десятью годами ранее, с ним ничего бы не произошло, как ничего не случилось с трагедией Нико­лева «Сорена и Замир». С некоторыми вариантами именно так истолковывали трагедию Княжнина М. Н. Лонгинов, П. А. Ефре­мов, В. Я. Стоюнин, акад. М. И. Сухомлинов, В. Ф. Саводник и даже Г. В. Плеханов. Споры о «Вадиме» возобновились и в наше время. М. А. Габель в статье «Литературное наследство Княж­нина», опубликованной в 1933 г., увидела в «Вадиме» «трактат- памфлет, скрытый под формой трагедии» и написанный Княжни- ным как одним из представителей «аристократической фронды», «оппозиционной екатерининскому самодержавию». Свою точку зре­ния она подкрепляла сходством ряда высказываний «Вадима» с воззрениями одного из виднейших идеологов аристократической оппозиции Екатерине — кн. Щербатова. Н. К- Гудзий в статье «Об идеологии Княжнина», опубликованной два года спустя, возражает против этого, считая, что «нет никаких оснований оспаривать господствующую точку зрения на «Вадима» как на про­изведение, основной смысл которого — апология просвещенной монархической власти, воплощавшейся на практике для Княж­нина в деятельности Екатерины II». Наоборот, автор главы о Княжнине в новейшей академической «Истории русской лите­ратуры» Л. И. Кулакова полагает, что Княжнин полностью «на стороне того, кто готов пролить кровь за возвращение народу отнятой у него свободы», т. е. на стороне Вадима.

Каков же действительный идейный смысл «Вадима»? Ни о каком «антимонархизме» и «республиканизме» Княжнина в пе­риод написания им «Титова милосердия» (а значит, и «Рос­слава») и торжественных речей, наполненных похвалами Екате­рине, не может быть и речи. Но Княжнин явно не остался чужд общему идейному возбуждению, охватившему передовые круги русского общества под влиянием крестьянских движений в стране и французской революции. Революционные события во Франции заставили Княжнина взволнованно задуматься и над положе­нием в России. Он впервые в своей жизни взялся за перо публи­циста, написав вскоре после «Вадима», в конце 1789 г., не. до­шедшее до нас политическое сочинение под выразительным названием «Горе моему отечеству». Лично знавший Княжнина С. Глинка в своих мемуарах рассказывает вкратце содержание его: «В этой рукописи страшно одно только заглавие... Главная мысль Княжнина была та, что должно сообразоваться с ходом обстоятельств и что для отвращения слишком крутого перелома нужно это предупредить" заблаговременно устроением внутрен­него быта России, ибо Французская революция дала новое на­правление веку». Все это звучит определенно: революционером Княжнин в это время не стал; он не хотел для России «слишком крутого перелома», т. е. повторения революционных французских событий. Но не отошел Княжнин под влиянием революции и от своих передовых общественно-политических взглядов. Наоборот, в нем возникает сознание необходимости для предотвращения революции «заблаговременного устроения внутреннего быта Рос­сии», т. е., очевидно, известного ограничения самодержавной вла­сти законом. Словом, в недошедшем произведении Княжнина содержалось, повидимому, нечто подобное «Рассуждению» Фон­визина. Это ни в какой мере не делало Княжнина республикан­цем, но вносило нечто новое в его политическую позицию, ста­вило его в оппозиционное отношение к екатерининскому режиму. Так это и было воспринято властями. По рассказу того же

Глинки, рукопись «Горя моему отечеству» попала «в руки посто­ронние», что, как добавляет мемуарист, «отуманило» последние месяцы жизни Княжина и «сильно подействовало на его пыл­кую чувствительность». Из этого очень неопределенного, наро­чито затуманенного изложения можно, однако, заключить, во- первых, что сочинение Княжнина было пущено им по рукам, и, во-вторых, что незадолго до смерти Княжнин действительно под­вергся какому-то допросу, вероятно именно со стороны Шешковского. Другими словами, запись Пушкина о судьбе Княжнина, очевидно, была основана на каком-то реальном факте, хотя, воз­можно, в дальнейшем и преувеличенном. Нарастание в Княж­нине оппозиционных настроений, видимо, вызвало к жизни и его трагедию «Вадим Новгородский», явно полемически обращенную против пьесы на аналогичный сюжет самой императрицы и тем самым продолжающую идейно-литературную борьбу, которую вели против Екатерины Новиков и Фонвизин.

Что касается спора об идейном смысле «Вадима», то он ве­дется не совсем по существу. Важно не столько то, что хотел сказать своей трагедией Княжнин, сколько то, что художест­венно ею сказалось. Основная же сила художественного впе­чатления трагедии заключается, конечно, не в образе Рурика, а в непреклонно-суровом, героическом облике Вадима. Именно в создании образа Вадима — первого в нашей литературе героиче­ского образа революционера-республиканца — заключается осно­вная литературно-художественная заслуга Княжнина.

Образ княжнинского Вадима был подхвачен многими после­дующими передовыми и прямо революционными писателями пер­вой половины XIX в.

В значительной степени под влиянием «Вадима» тема древне­русской (новгородской и псковской) вольности становится одной из излюбленных тем творчества писателей-декабристов. Рылеев прямо пишет «думу» под названием «Вадим». Молодой Пушкин начинает писать в период своей южной ссылки сперва трагедию, а потом поэму о Вадиме; юноша Лермонтов пишет посвященную Вадиму поэму «Последний сын вольности».

Если домашнее задание на тему: " Трагедия «Вадим Новгородский»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.