Сюжет пьесы «Патетическая соната»



Подвергаясь острой критике советской общественно­сти, М. Кулиш постепенно начинал осознавать свои идео­логические ошибки, мучительно искал свое место в по­бедоносном народном движении. В одном из своих писем к И. Днепровскому (22 декабря 1933 года) М. Кулиш безжалостно разбирает и осуждает серьезные свои поли­тические ошибки, допущенные им и в жизни и в твор­честве: «Сейчас я, Жан, пересматриваю весь свой пар­тийный, общественный и особенно литературный путь, сдираю с себя все ошибочное и жестоко самокритикуюсь. Написал в редакцию «Коммуниста» развернутое письмо. Кратко его содержание: 10 — 7 — 3, то есть мне следует вычеркнуть из десяти лет моей литработы (как раз в но­ябре 1923 года взялся я за «97») семь лет, которые по­шли на «Малахия», «Мину», «Патсонату», борьбу с ВУСПП-ом и т. д. и т. п.; семь лет, в течение которых я пребывал на антипартийных позициях и ходил доро­гами местного национализма. Ты без лишних слов пой­мешь, что нелегко мне это сделать, но делаю я это ис­кренне. И было бы еще тяжелее, если бы я этого не сделал (тоже говорю искренне)».

Откровеннее и яснее о своих ошибках не скажешь. Как же их превозмочь? Как очистить душу, как непред­убежденно охватить мыслью всю глубину и величие сложных революционных событий, всю силу социали­стических преобразований?

Сама жизнь разбивала ложные представления и воз­зрения писателя, который некоторое время пребывал в плену мелкобуржуазных националистических пред­рассудков. Тени прошлого мешали драматургу даже и тогда, когда он искренне пытался откликнуться на животрепещущие проблемы своего времени, когда с позиций советского патриота старался помогать пар­тии и народу в их исторических свершениях. Однако порочный субъективизм ослеплял писателя, мешал ему трезво оценивать окружающую действительность, окра­шивал черной краской новую бурно развивающуюся жизнь.

Драматург хотел отойти от своих заблуждений, по­рвать с ними в пьесе «Патетическая соната», где автор­ское «я» фигурирует как определенное действующее ли­цо — в образе романтического мечтателя и поэта Илька Юги. Жил юноша под самой крышей, на чердаке того дома, где разыгрываются события пьесы, жил, поглощен­ный лишь самим собой, своей надуманной утонченной любовью, равнодушный к ожесточенной борьбе, какая шла между обитателями подвалов и первых этажей, — они и олицетворяли в пьесе социальные прослойки бур­жуазного общества. Но Илько, этот обитатель заоблач­ных высот, изменил и революционному долгу и собствен­ной совести во имя любви к красавице Марину, которая скрывала от него свое подлинное лицо воинствующей националистки.

Марина попросила Илька спасти ее сообщника по контрреволюционной деятельности, белогвардейца Андрэ Пероцкого. Пылко влюбленный в нее поэт согласился выполнить просьбу девушки. Так свершилось падение юноши с высоты — реальной и символической — на греш­ную землю, так попал он во вражеские сети.

Тяжкой ошибки Илька не смягчает и то обстоятель­ство, что он честно- осознал и осудил свою мягкотелость, свою опасную слепоту.

Конечно, нельзя отождествлять личность писателя с созданием его творческой фантазии, герой далеко не всегда является двойником автора. Но в образе Илька М. Кулиш во многом описывал и осуждал самого себя, осуждал со всей искренностью и страстью, на какие только был способен. Так воспринимать образ поэта-меч­тателя заставляет не только история жизни и характер этого героя, но и публичные высказывания самого драма­турга, особенно его выступление на обсуждении пьесы «Патетическая соната» в харьковском Доме литераторов имени В. Блакитного в 1931 году. М. Кулиш оценил но­вую пьесу как определенный перелом в своем творчестве, как «переход от одной идейно-художественной линии к другой». Если в этой пьесе развенчивается мелкобур­жуазная националистическая романтика, какой перебо­лел и сам автор, то осуществлено это, прежде всего в об­разе Илька Юги, от лица которого и ведется драматур­гическое повествование.

Кое-кто был склонен находить в этом приеме нова­торские черты. Действительно, «Патетическая соната» написана в форме необычной и довольно сложной. В об­разе Илька объединены и автор, и действующее лицо, и участник, и комментатор событий. Подобных пьес зри­тель на сцене в те годы не видел. Сейчас подобная дра­матургическая форма не новинка. Последнее время со­ветскими драматургами создано немало пьес, в каких действуют различные вспомогательные фигуры — то в об­лике самих авторов, то всяческих ведущих.

Хотя М. Кулиш и считал «Патетическую сонату» «экс­периментальной работой, попыткой создания сконденси­рованного драматического образа», все же, как мне думается, присвоение Ильку функций основного героя объясняется соображениями идейного порядка, а не за­ботой об архитектонике пьесы, желанием вывести Илька, так сказать, на авансцену, чтобы моральная казнь героя произошла на глазах у всех, чтобы его поучительная судьба раскрывалась как можно нагляднее.

О том же говорит и весьма характерный эпиграф пьесы, вернее сказать — авторское к ней предисловие: «Из воспоминаний моего романтического, ныне покой­ного друга и поэта Илька Юги во время празднования Октябрьской годовщины в клубе ЛКСМ, — о своем не­завидном, как он сказал, но зато поучительном револю­ционном маршруте».

Так, с осуждения роковых ошибок Илька Юги, и на­чинается трудный, неровный, но спасительный путь Кулиша к прозрению. Писатель, можно сказать, соб­ственными глазами увидел, куда ведет аполитичное от­ношение к жизненным явлениям, определяемое утратой классового подхода к общественным процессам.

Пусть еще над драматургом тяготели старые ошибки, связывали старые симпатии, пусть еще прозрение его бы­ло неполным, перестройка частичной, несмелой, боязли­вой, но все же следует видеть и основную тенденцию идей­ного, творческого развития художника. «Патетическая со­ната», на мой взгляд, была определенной попыткой писа­теля пересмотреть свою политическую платформу, свои идеологические позиции, эстетические вкусы и симпатии.

К этой мысли подводит нас пафос самого произведе­ния, наличие в нем многих идейно-художественных сдви­гов. В новой пьесе драматургом освещены были события незабываемых 1917—1918 годов, к тому времени вопло­щенных уже другими мастерами в художественных обра­зах. Николай Кулиш обратился к столь недавнему про­шлому не только лишь затем, чтобы сосредоточить внимание читателя или зрителя на острых противоречиях и конфликтах переломной эпохи, на смертельной борьбе тех социальных сил, какие претендовали на то, чтобы утвердиться исторически. Идея «Патетической сонаты» — идея политического самоопределения людей типа Илька Юги, тех, кто считал, что могут пребывать в мире кра­сивых иллюзий и сладких мечтаний, вне баррикад, вы­ступая в роли примирителей неба с землею или абстракт­ной национальной романтики с суровой правдой классо- 1 вой борьбы. Идея пьесы была актуальной в те годы, когда шла работа над «Патетической сонатой». Об этом свидетельствуют идейные блуждания самого автора драмы. Пьеса всем своим содержанием, системой обра­зов, общей атмосферой утверждала: место всех честных людей на стороне революции, в рядах созидателей нового, социалистического общества.

Так по крайней мере и звучит финал «Патетической сонаты». Драма завершается выразительным диалогом между Югой и его другом — большевиком Лукою. Лука верно объясняет измену поэта как «результат... этих-то возвышенных мечтаний», то есть как результат неясно­сти идейных позиций оторванного от жизни романтика, чудаковатого мечтателя, как проявление слепых биоло­гических влечений неопытного юнца. По сути говоря, сам же Илько под конец пьесы начинает трезво оценивать свой тяжкий проступок, осознает свой дальнейший жиз­ненный путь. Когда Лука на прощанье говорит ему: «Доброй ночи!», Юга многозначительно отвечает ему: «Нет, Лука, доброе утро! Смотри, уже рассветает!» Ины­ми словами, настает новый ясный день для Илька и тех, кто ему подобен, день переоценки всех ценностей, начало новой гражданской их биографии, первый день созна­тельного служения революционному делу.

Традиционный образ рассвета перерастает в вырази­тельный поэтический и политический символ. Пережитая героем драма открыла Ильку глаза, указала ему подлин­ное место в жизни — на стороне трудового народа, кото­рый в кровавых битвах завоевывал свое социальное и национальное освобождение.

Несомненно, было бы преувеличением утверждать, якобы М. Кулиш уже четко, по-марксистски показал в своей пьесе, что проблема национального освобождения целиком и полностью может быть разрешена лишь про­летарской революцией. К этому он еще не пришел в «Па­тетической сонате», пьесе, полной недоговоренности и противоречий. Однако пьеса дает ясное представление о классовой природе тех, кто является помехой на пути пролетарской революции, кто выступал против движущей силы истории — трудового народа.

По ходу действия мы видим, как контрреволюционеры разных национальностей находят общий язык и во имя единых классовых интересов готовы забыть о цвете своих знамен. Белогвардеец Андрэ Пероцкий, ратующий за «единую и неделимую Россию», и неистовая поборница «соборной» Украины Марина Ступай-Ступаненко сразу находят общий язык в борьбе против революционного лагеря. Марина спасает Андрэ от смерти руками Илька от Юги — этого бесхребетного рыцаря из «страны вечной любви». Так автор еще раз доказывает, что в политике не бывает третьего пути — либо с пролетариатом, либо против него, на стороне вражеских сил.

В пьесе линия осуждения Илька — наиболее четкая, наиболее выразительная. И хотя автор инстинктивно все же симпатизирует своему несчастливому герою, однако не оправдывает роковой слабости поэта, выносит ему суровый моральный приговор, четко выраженный самим обвиняемым («Куда ни пойду, повсюду будет бежать за мной до конца жизни тень этой измены», — с болью го­ворит он Луке).

Не скрывает автор и своего отношения к отчаянной националистке Марине. Не правы те, кто упрекал дра­матурга, что он якобы идейно и морально не развенчал опасной своей героини. Ведь в финале пьесы Марина решительно осуждена автором. Петлюровская заговор­щица показана бесстыдно лживой, циничной, разобла­чена как провокатор. Она готова была предать даже че­ловека, который пожертвовал ради нее своей честью и совестью. Такой предстает Марина в сцене, когда заяв­ляет Луке, что Илько якобы знал о ее активном участии в контрреволюционном подполье, где она действовала под поэтической кличкой Чайка. Знал, дескать, и все же выполнил ее просьбу, а значит, сознательно помог врагам.

Правда, автор мог, более того, должен был осудить острее Марину, глубже раскрыть ее лживое естество, коварные замыслы и дела, всю ее предательскую натуру. Не существовало ведь для нее никаких моральных запре­тов и принципов. Но то, что Марина не разоружилась и до конца осталась убежденным врагом, никак не обесцени­вает авторского стремления развенчать эту героиню. Она побеждена историческим ходом событий, и совсем не обязательно, чтобы враг публично признал свое пораже­ние, свое фиаско. Отрицательный герой может покинуть сцену и без покаяния, без самоосуждения, без поднятых рук. Разве пострадает от этого идейная направленность произведения? Да никак! Важно только, чтобы крах от­рицательного персонажа ясно вытекал из диалектики событий, из самих сюжетных ситуаций, из существа дра­матических коллизий. А в «Патетической сонате» все это не на пользу морально разложившейся националистке.

Разоблачение Марины достигается в пьесе не упро­щенно, а, я сказал бы, тонко, даже, пожалуй, чересчур деликатно. Напрасно, конечно, облекает автор героиню е романтические одежды, вкладывает в ее уста возвы­шенные слова, наделяет ее богатством тонких пережи­ваний. Образ этот явно опоэтизирован, и в первую оче­редь романтически приподнятой речью. А это не могло отрицательно не отразиться на идейном звучании и всей пьесы. Недостаточно выразительно тут выписан и образ хуторянина Ступай-Ступаненко, и сомнительная фигура безработной модистки Зинки и т. д.

Положительные персонажи, к сожалению, обрисова­ны драматургом значительно более скупо, чем отрица­тельные, — кажутся упрощенными и однообразными. Их портреты выполнены автором весьма сдержанно, не столь сочно и красочно, как хотелось бы, а вернее, как следо­вало бы, хотя, конечно, творцы пролетарской револю­ции — простые труженики — и уступали еще рафиниро­ванной интеллигенции и в образовании, и в уровне куль­туры. Зато они видели жизнь проницательнее, глубже, вернее, правильно понимали закономерности историче­ского процесса, твердо верили в правоту своего дела, ясно представляли себе перспективы общественного раз­вития, были от природы богато одаренными людьми.

Недостаточная яркость и малая активность героев из революционного лагеря — такова наиболее досадная слабость пьесы. Наступательными функциями наделены здесь отрицательные персонажи, а положительные герои занимают по большей части позиции оборонительные. И все же не только сила и правда, но и красота челове­ческая явно на стороне бойцов революции, на стороне тех, кто мозолистыми руками закладывал фундамент нового социального строя. Об этом и говорит хотя бы сцена в ревкоме.

«Голоса (в дверях). Скажите, пожалуйста, где тут большевистское движение помещается?

Аврам (кому-то по телефону). Здесь. Вы по какому делу?

Голоса (думая, что это им, тоже повышают тон).

Да по какому же!.. Ходим по земле, а сами без

земли.

Голос Аврама. Соединяю.

Лука (голосам в дверях). Выходите вперед, кто там без земли! (Мне.) Пиши: «Второе — сорганизовать бед- ноту. Кулакам сказать, что их хаты и хутора на ямах долго не выстоят... Третье: по ту сторону Днепра есть залежи торфа...»... Тебе надо посмотреть школы. Цель — ремонт... напечатать украинские буквари. С бук­варя начнем... (Что-то записывает.) Кто там за землей? (Записывает. Мне.) Да! Еще об учителях... (В дверь.) Подходите! (Записывает и одновременно смотрит на ча­сы.) Надо составить сведения, сколько учителей, знаю­щих украинский язык. (Очереди.) Кто первый в очереди?

Вдруг тревожный, взволнованный голос в дверях: «Товарищи! На город налетела какая-то банда! Кавалерия! В нашивках!» И как будто в доказательство этого где-то раскатисто бьет орудие. Трещит телефон. Пауза и тишина.

Лука... Сейчас высылаю из ревкома отряд! (К две­рям.) Откопанное оружие отнесли или еще нет?

Голос. Еще нет.

Лука. Заноси сюда! (Влезает на стол. Очереди. Всем.) Товарищи! Так слышите что? Первой в очереди стала буржуазия. Она ворвалась силой. Чего она хочет? Еще раз преградить нам дорогу к социализму. Кто хо­чет защищать свое место в очереди на землю, на хлеб, на машины, на буквари, на культуру — становись в оче­редь за оружием. Кто первый — подходи».

Образно говоря, хотя в пьесе вдохновенную сонату молодого Бетховена исполняет панночка Марина, но па­тетически звучит музыка для строителей нового, социали­стического общества.

После «Патетической сонаты», написанной в 1929 го­ду, затем трижды переделанной автором и все же не из­бавившейся от кое-каких ее слабостей, М. Кулиш в 1930 году начал новую пьесу на злободневную тему — о коллективизации сельского хозяйства — «Прощай, се­ло» («Возвращение Марка»), Это произведение также претерпело у автора некоторые изменения и закончено было лишь в феврале 1933 года.

Придерживаясь истины, следует сказать, что перера­ботки в пьесах производились драматургом не только под влиянием критических замечаний, но и по собствен­ной инициативе, во имя того, чтобы пьесы эти звучали яснее и выразительнее, были отчетливее целенаправлены. Особенно активно перерабатывал он пьесы в конце два­дцатых и начале тридцатых годов, а следовательно, в период пересмотра своего политического и творческого пути, — и это опять-таки свидетельствует о положитель­ных сдвигах в мировоззрении М. Кулиша.

Драма «Прощай, село» была написана по свежим следам событий того периода, когда в Советской стра­не совершался важный революционный процесс — шла сплошная коллективизация сельского хозяйства. Пьеса является тематическим завершением сельской трилогии Н. Кулиша («97», «Коммуна в степях», «Прощай, село»). Снова мы ввергнуты в водоворот классовой борьбы, снова становимся свидетелями столкновений между различ­ными социальными слоями деревни на новом этапе со­циалистического строительства. Кстати, драматург всег­да избирал для своих пьес такие социальные явления, которые представляли собой заметные вехи в жизни общества.

В пьесе «Прощай, село», в отличие от других произ­ведений писателя, где действие развертывается на доста­точно обширном плацдарме и затрагивает судьбы не только отдельных личностей, но и целых социальных групп (кулаки и бедняки, коммунары и хуторские хозяе­ва, нэповское мещанство, разнообразная мелкобуржуаз­ная интеллигенция и т. д.), — основные события проис­ходят преимущественно в рамках семьи крестьянина Романа, который за время советской власти выбился б середняки и в этом видит все свое счастье. Поначалу был он против коллективизации: дескать, только заполу­чил землицу, стал хозяином — и снова отдавай все в об­щий котел, приставай к гурту, иди на риск артельной жизни. А как-то еще оно будет?

Не только середняк Роман с тревогой раздумывает о колхозном движении. Тревожит это и его старшего сына — Никандра, который женился на дочери кулака Ильченко — Матрене — да и сам стал о богатстве меч­тать. По-иному раздумывает хитрый и опасливый Иль­ченко. Он рад бы пристать и к ТСОЗу («Товариществу по совместной обработке земли»), к чему угодно, лишь бы как-нибудь пережить «смертное время» и потом, пу­стив корни в новой жизни, подорвать ее изнутри, по при­меру того, как делали это коварные его предшественни­ки — ярые кулаки Вишневой и Ахтительный («Коммуна в степях»).

В конфликт втянуты и другие силы — жадная жена Никандра Матрена, кулацкий последыш Дмитрик, «про­рок» Зосима, левацкий путаник Пархимча, женорганизатор Оксана, комсомолка Надийка, председатель артели Петро Соньчин, «батрак с самых пеленок» Христан Ива­нович и другие. И все ожидают прибытия младшего сына Романа — Марка. Одиннадцать лет не было его на селе, еще с времен гражданской войны. И вот прослышали: он возвращается в родную обитель — с чем, для чего? Откуда его ждать? Около села — три дороги. На какой встречать? «С какой стороны Марка ждать,— ехидно подшучивает Ильченко, — с коммунистической, или с ка­питалистической, или с нашей, беспартийно-крестьян­ской, трудовой?..» Так своеобразно прозвучал тут тра­диционный фольклорный мотив о трех дорогах, прозву­чал как открыто политическая сентенция.

Марко сразу же развеял все сомнения своих сороди­чей — вернулся он на село «с коммунистической сторо­ны» (отсюда и второе название пьесы — «Возвращение Марка»), как посланец партии и рабочего класса, как двадцатипятитысячник, вернулся для утверждения и укрепления коллективных форм жизни. К сожалению, действия Марка не всегда характеризуют героя положи­тельно. Правда, он прекращает подозрительные делишки левацки настроенного Семена Пархимчи, помогает рас­крыть подрывную деятельность «пророка» Зосимы и дру­гих врагов колхозного движения, изобличает Ильченко в нечестных и неискренних умыслах, многое осущест­вляет ради торжества нового великого дела. Однако по­чему-то не умеет Марко вовремя пресечь иные зловред­ные затеи, вроде сожжения икон и т. п., чем, конечно, дискредитирует и себя, и то дело, за какое борется. По­добное мог допустить лишь политически не закаленный человек. А Марко все же немало лет находился в пере­довом рабочем коллективе. Стоило ли ему и новоиспе­ченным колхозникам покидать село, основывать в степи особый выселок, что, помимо воли героя, придавало кол­хозному движению какой-то сектантский характер. На­сколько было бы лучше организовать артель как ячейку будущего колхоза.

В творчестве М. Кулиша, особенно в период его идео­логических колебаний, редко возникают положительные персонажи, в частности, образы ведущих героев совет­ской действительности — рабочих, коммунистов, актив­ных преобразователей жизни. Печально, что драматург, поставив в центре своей злободневной пьесы героя новой, социалистической формации, наделил его кричащими противоречиями. С одной стороны — Марко агитирует за разумную и культурную жизнь, за коллективизм и созна­тельность, а с другой — принимает участие в мероприя­тиях, какие только на руку врагам революции, способны лишь возмутить людей, оттолкнуть их от исторических начинаний партии и государства. Непонятно, зачем ав­тор проделал такое со своим героем. Ведь относится к нему Н. Кулиш с открытой симпатией, видит в Марко представителя именно тех сил, какие призваны вывести старое, отсталое село, единоличников на новые, широкие пути артельного хозяйствования.

Одно дело, когда инициатором сожжения икон высту­пает баба Оксана — стихийная бунтарка, восстающая против предрассудков прошлого, другое — когда заодно с нею действует и тот человек, в котором крестьяне ви­дят партийного руководителя, представителя советской власти. Этот эпизод тем более досаден, что отнюдь не обусловлен необходимостью заострения сюжета или ка­кими-либо иными мотивами композиционного порядка. Появление Марка около костра можно объяснить разве только тем, что это давало возможность автору раскрыть диверсию Зосимы и Матрены: исподтишка они облили керосином пальто Марка, подожгли и завопили о «божь­ем знамении». Гнусное это деяние кулацких подголос­ков, однако, мало что нового добавляет к социальной и психологической характеристике действующих лиц и, по сути, не двигает сюжета. Между тем активное про­тиводействие Марка зловредной суете Оксаны с ико­нами усилило бы напряжение драматургической интриги, вскрыло бы новые противоречия, подняло бы Марка в глазах крестьян.

Схематичными, малоинтересными выглядят и другие положительные персонажи — Надийка, Петро Соньчин и прочие. Они и бесцветны, и бездеятельны, как следует не «подключены» к драматургическим перипетиям, не­заметно возникают на сиене и так же незаметно исче­зают. А драма, как известно, должна своей интригой объединять героев — даже второстепенных, эпизодиче­ских. Присутствие последних не только целесообразно, но и обязательно с точки зрения развития общей идеи пьесы, раскрытия сверхзадачи произведения. Но если ка­кой-либо персонаж может быть изъят из пьесы без особых потерь для целого, такой герой вряд ли необходим.

Зато, как всегда у М. Кулиша, в пьесе сильна обли­чительная линия. Отрицательные персонажи ощутимы, зримы, и авторское к ним отношение проступает отчет­ливо. Драматург нашел яркие изобразительные средства, чтобы обрисовать непривлекательный облик представи­телей и защитников старого, эксплуататорского мира.

Особенно оригинален как тип «пророк» Зосима — он «ищет в социализме вечного бога», тщетно пытается объ­единить марксистскую философию с религиозным дурма­ном. Убедительно раскрыто и собственническое нутро кулацкой дочки Матрены — «злого гения» Никандра. Ее монолог — прославление жизни единоличников — это крик души ярой стихийной индивидуалистки, слепой и ограниченной, которая сводит необъятные мировые про­сторы лишь к узеньким оконцам собственной хаты. По­борник философии середнячества Роман также находит прочувствованные слова, чтобы защищать шаткую свою позицию, восславлять куцее счастье индивидуалистиче­ского бытия.

Конечно, М. Кулиш — тонкий мастер душистого об­разного слова, — для всех действующих лиц находит со­ответствующие краски, интонации. Но речь положитель­ных героев явно уступает богатым словесным узорам отрицательных персонажей, в том числе и «пророка» Зосимы.

Если домашнее задание на тему: " Сюжет пьесы «Патетическая соната»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.