Сноу — один из крупнейших писателей Великобритании



По диапазону своих интересов, знаний, способностей и возможностей, Сноу не имел себе равных среди тех писателей, о которых пойдет речь в последующих главах этой книги. Обойти его творчество в данном контексте — контексте британской литературы после окончания второй мировой войны — не представляется мне возможным. Одна из сторон деятельности автора серии «Чужие и братья» и многих других произведений, написанных Сноу в 30 — 70-х годах, определяется не только общественной и политической проблематикой послевоенного времени, но и теснейшим образом с нею связана.

Оставляю за скобками такие произведения Сноу, как «Смерть под парусом», о котором сам автор впоследствии говорил как о юношеской «пробе пера»; главное произведение Сноу все же серия «Чужие и братья». В ней он ставил задачу исследовать современную ему эпоху и ее представителей!

Что бы ни говорили о Сноу такие британские писатели, как Дрэббл или Рид, даже К. Уилсон и, в меньшей степени, Мердок, связь этих прозаиков с прозой Сноу несомненна.

В 1957 году Сноу прислал в журнал «Иностранная литература» статью, где изложил свой замысел в «Чужих и братьях»: «Я работаю над серией романов, в которых жизнь различных общественных слоев изображается с точки зрения одного из героев, ведущего повествование,— писал Сноу.— Моя мысль заключается в том, чтобы изобразить жизнь различных слоев британского общества за последние 30 лет в поперечном разрезе и ее восприятие и влияние на внутреннюю жизнь отдельной личности. Это сочетание интереса к жизни личности с изображением общественной среды проявляется сейчас в произведениях целого ряда писателей».

За образец Сноу взял «Человеческую комедию» Бальзака, и связь автора серии с мастерами классического реализма XIX века очевидна как в методе его письма, так и в тех задачах, которые он себе ставил. У. Купер уже в ту пору, когда была заложена основа серии, удачно расшифровал в своем очерке о «Чужих и братьях» смысл названия:

«Заглавие «Чужие и братья»,— писал Купер,— раскрывает важнейшую мысль всего цикла, что все люди, замыкающиеся в себе, становятся одинокими, чужими друг другу» в то время как общее, что есть между всеми людьми — их радости и печали, стремления и тревоги,— делают их братьями.

И каждый человек постоянно балансирует между этими двумя состояниями. Иногда он больше чужой, чем брат, в других случаях в нем побеждает братство. Что представляет человек, замкнутый в своем одиночестве, изолированный в нем от людей? И что делает людей братьями? Таковы главные вопросы, на которые Сноу хочет дать ответ в своем художественном исследовании, экспериментируя, применяя технику ученого».

Как бы абстрактны ни были попытки Сноу делить людей на «чужих» и «братьев» (в тексте романов этот замысел раскрывается реалистическим письмом автора), но во всех книгах серии выступает гуманизм Сноу, уважение к человеку, стремление подчеркнуть, что сила человека в единении и связи с другими людьми — в «человеческом братстве». Вспоминается статья Сноу, присланная им в журнал «Вопросы литературы» в 1976 году, где автор разъясняет свое понимание гуманизма, оговаривая отличие того смысла, который вкладывается на Западе и в нашей стране в этот термин. Сам Сноу разделяет наше понимание термина: «Люди доброй воли,— заканчивалась статья,— солидарны с тем пониманием гуманизма, которое утвердилось в советском строе мышления,— для них это понятие означает уважение к человеку и веру в его будущее. Возможно, нам, на Западе, придется подыскать другое слово, которое выразило бы тот же смысл. Уважение к человеческому достоинству и вера в человека — это, несомненно, и есть гуманность. И если мы хотим, чтобы XXI век оказался лучше, чем наш, или хотя бы был просто спокойным веком, нам необходимо научиться ценить таким образом понятую гуманность лучше, чем мы способны были ценить ее в нашем разделенном мире».

Статья эта, содержащая глубокие и продуманные мысли, была написана художником, ученым и мыслителем, ставшим уже знаменитым. В ней, наряду с определением того понимания гуманизма, к которому пришел человек, умудренный опытом, содержалась сжатая, но при этом совершенно отчетливая формула эстетической программы Сноу. «Для меня,— подчеркнул он,— высшие образцы искусства те, в которых присутствует мысль о том, какой должна была бы быть жизнь (подчеркнуто мной.— В, И.).

Только писатель, если это настоящий писатель, ни в коем случае не должен ничего выдумывать такого, чего в жизни нет. Писательское слово будет правдивым лишь при том казать что-то верное жизни. Хватило ли ему воображения и умения проникнуть в суть вещей». И опять Шекспир: о чем бы Мердок ни говорила и с кем бы ни говорила, Шекспир — величайший из художников слова в мировой литературе — у нее в мыслях и на устах. «Я хотела бы хоть чем-то подражать Шекспиру»…

Мердок увлеченно говорит о своем понимании правды в искусстве, но, по существу, широко развертывает знамя романтизма.

Слушая ее, я уже не в первый раз вспоминаю слова Синга, написанные как будто бы о ней и для нее. «Наибольшие высоты поэзии достигаются лишь в тех случаях,— писал в 1908 году замечательный ирландский драматург,— когда мечтатель тянется к миру реальному, либо тогда, когда обыденный человек приподнимается поэтом над жизнью. Из всех поэтов мира величайшие соединяют в своих творениях то и другое: они поглощены жизнью, и в то же время необузданная фантазия их всегда выносит далеко за пределы того, что понятно и просто».

Мердок с увлечением говорит о том, что, с ее точки зрения, та книга хороша, которая содержит в себе Истину. Но было бы непростительной наивностью рассматривать ее рассуждения об Истине в искусстве на том уровне, на котором о правде говорят и пишут художники-реалисты. Правда в искусстве для Мердок — все еще (и что бы она ни говорила) отражение абстрактной Истины. Она ее ищет сама и хочет ее воплотить в своих книгах. Хотя она часто говорит о том, что не любит Шелли («другое дело Ките!»), размышления ее о правдивости литературы живо напоминают размышления Шелли — автора трактата «В защиту поэзии».

Я напоминаю Айрис сказанное ею как-то в печати: «Современным авторам все труднее становится решать характеры: все меньше становится ярко написанных характеров, все меньше уменья связать их с общественной средой, которое мы видим у классиков…» — «Может быть, все дело в том, что сам мир становится все более неустойчивым,— возражает мне Айрис, а потом, смеясь, прибавляет: — Или нас так сильно и «намертво» напугал все тот же Фрейд? Кто знает?»

Лекция легла в основу одноименной книги, переведенной на многие языки и вызвавшей острые споры. Сноу выступил с утверждением, что между традиционной гуманитарной культурой европейского Запада и новой «научной культурой», возникшей на основе научно-технического прогресса XX века, растет разрыв, углубляющийся с каждым годом. В результате все более катастрофического недопонимания между учеными и гуманитариями («литературными интеллектуалами») растет их отчуждение, даже враждебность.

В своих выступлениях о растущем непонимании между представителями гуманитарных и «точных» наук — «двух культур» — Сноу подчеркивал, что первопричиной назревающего кризиса, угрожающего культуре в целом, являются все более обостряющиеся противоречия в современном капиталистическом обществе. Пропасть, расширяющаяся, по убеждению Сноу, между двумя интеллигенциями — гуманитарной и технической, определялась, по его мнению, климатом современного Запада.

Литература, как полагал автор концепции «двух культур», теряла, в особенности в Англии, свое прежнее влияние. Она уже не играла в общественном сознании той

Роли, которая принадлежала ей еще недавно, до начала первой мировой войны. Кризису, отмеченному Сноу в отечественной литературе, он противопоставил два чрезвычайно весомых произведения, написанных незадолго до его кончины,— «Хранители мудрости» и «Троллоп».

Если домашнее задание на тему: " Сноу — один из крупнейших писателей ВеликобританииШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.