Революционная публицистика Радищева



Своей одой «Вольность» Радищев дал образец революционного произведения исключительной силы, и тем не менее сама форма классической оды все же явно не удовлетворяла его. Именно этим, очевидно, объясняется то, что во всем дошедшем до нас творче­ском его наследии образец этот оказался единственным. Зато в его творчестве продолжает дальнейшее развитие линия револю­ционной публицистики, начало которой было заложено примеча­нием (в переводе из Мабли) о «самодержавстве». Следующим образцом ее является «Письмо к другу, жительствующему в То­больске, по долгу звания своего», посвященное описанию торже­ственного открытия 7 августа 1782 г. фальконетовского памят­ника Петру I — знаменитого «Медного всадника». Открытие па­мятника является для Радищева поводом высказать свою оценку деятельности Петра. Ж. Ж. Руссо отказывал Петру в праве на­зываться великим историческим деятелем, считая, что русский народ якобы не созрел для того гражданского порядка, который Петр старался внедрить. Радищев решительно оспаривает это несправедливое и оскорбительное для «преславного» «народа российского» мнение, совершенно не знающего его «женевского гражданина». Вопреки ему он подчеркивает, что Петр, не в при­мер многим другим царям, «коих ласкательство великими назы­вает» (вспомним, что «великой» уже при ее жизни называли и Екатерину), является действительно «мужем необыкновенным, название великого заслужившим правильно». Но в то же время он возражает и против традиционной и безоглядной идеализации Петра, сопровождая свое признание его величия весьма характер­ной оговоркой, существенно ограничивающей значение его дея­тельности: Радищев не прощает Петру, облеченному «ужасом беспредельно самодержавний власти», окончательного закабале­ния крестьянства в результате подушной переписи и некоторых других мероприятий. «Да не уничижуся в мысли твоей, любезный друг, превознося хвалами столь властного самодержавна, кото­рый истребил последние признаки дикой вольности своего оте­чества. Он мертв, а мертвому льстити не можно! И я скажу, что мог бы Петр славнея быть, возносяся сам и вознося отечество свое, утверждая вольность частную; но если имеем примеры, что цари оставляли сан свой, дабы жить в покое, что происходило не от великодушия, но от сытости своего сана, то нет и до скончания мира примера, может быть, не будет, чтобы царь упустил добро­вольно что-либо из своея власти, седяй на престоле». Эта концовка — совершенно в духе Радищева, и недаром Екате­рина, заинтересовавшись после прочтения «Путешествия» и «Пись­мом», неодобрительно подчеркнула в нем ряд мест, а в заключе­ние заметила, что, как видно из «Письма», «давно мысль» Ради­щева «готовилась по взятому пути».

Другим, замечательным образцом революционной публици­стики Радищева является его «Беседа о том, что есть сын Оте­чества», написанная им, видимо, уже после окончания «Путеше­ствия из Петербурга в Москву» (опубликована в декабре 1789 г.).

Тема «Беседы» — определение существа истинного патрио­тизма. Радищев начинает с утверждения, что далеко не всякий достоин «величественного наименования сына Отечества (па­триота)». Имя «сына Отечества» принадлежит человеку, как «су­ществу свободному». Отсюда «не достойны украшаться сим име­нем» «под игом рабства находящиеся». Таким образом, Радищев теоретически исключает из числа «сынов Отечества» крепостных крестьян. Однако это ранящее, как подчеркивал Радищев, всякое чувствительное сердце исключение является для него лишь пово­дом, чтобы лишний раз страстно и негодующе выступить против крепостничества. Выступление это исполнено предельной нена­висти к помещикам-крепостникам — «притеснителям», «мучите­лям», делающим человека «ниже скота», и, наоборот, самого пла­менного сочувствия к закрепощенным крестьянам, «кои уподоблены лошади, осужденной на всю жизнь возить телегу, и не имеющие надежды освободиться от своего ига, получая равные с лошадьми ьоздаяния и претерпевая равные удары», «коим наималейшее же­лание заказано, и самые маловажные предприятия казнятся; им позволено только расти, потом умирать». «Человек, человек по­требен для ношения имени сына Отечества!» — восклицает Ра­дищев. «Но где он? где сей, украшенный достойно сим величе­ственным именем?».

Отказывая в праве называться «сынами Отечества» угнетен­ным, стоящим вне закона крепостным рабам, Радищев еще реши­тельнее отказывает в этом праве угнетателям, гневные сатириче­ские зарисовки которых вслед за тем и дает. В этих зарисовках перед нами проходят старые знакомцы: вертопрахи, щеголи, праздные тунеядцы — традиционные персонажи сатирической ли­тературы XVIII в.,— от сатир Кантемира до сатиры Новикова и Крылова. Однако Радищев накладывает на эти привычные фи­гуры еще более резкие, густые краски, рисует их в тонах наро­чито грубого натурализма, превосходно передающего ненависть и презрение к ним автора. Иронически вопросив после гневно- негодующей и презрительной зарисовки щеголя: «Не сей ли есть сын Отечества?», Радищев продолжает: «...или тот, поднимаю­щий величавым образом на твердь небесную свой взор, попираю­щий ногами своими всех, кои находятся пред ним, терзающий ближних своих насилием, гонением, притеснением, заточением, лишением звания, собственности, мучением, прельщением, обма­ном и самым убийством, словом, всеми, одному ему известными, средствами раздирающий тех, кои осмелятся произносить слова: человечество, свобода, покой, честность, святость, собственность и другие сим подобные? — потоки слез, реки крови не токмо не трогают, но услаждают его душу.— Тот не должен существовать, кто смеет противоборствовать его речам, мнению, делам и наме­рениям! сей ли есть сын Отечества? — Или тот, простирающий объятия свои к захвачению богатства и владений целого Отече­ства своего, а ежели бы можно было, и целого света, и который с хладнокровием готов отъять у злосчастнейших соотечественни­ков своих и последние крохи, поддерживающие унылую и томную их жизнь, ограбить, расхитить их пылинки собственности; кото­рый восхищается радостию, ежели открывается ему случай к но­вому приобретению; пусть то заплачено будет реками крови со­братий его, пусть то лишит последнего убежища и пропитания подобных ему сочеловеков, пусть они умирают с голоду, стужи, зноя; пусть рыдают, пусть умерщвляют чад своих в отчаянии, пусть они отваживают жизнь свою на тысячи смертей; все сие не поколеблет его сердца; все сие для него не значит ничего; — он умножает свое имение, а сего и довольно,— И так не сему ли принадлежит имя сына Отечества?». Легко заметить, что в только что приведенном месте статьи Радищев смело переходит от сатирического высмеивания «притеснителей частных» — моло­дых щеголей и тунеядцев-помещиков — к изобличению «злодеев человечества», «притеснителей общих» — Потемкина и даже са­мой императрицы.

Перечислив всех тех, кто не является сыном Отечества, хотя обычно как раз преимущественно претендует на это звание, Ра­дищев останавливается на качествах, которыми должен обладать истинный патриот. На первый взгляд он словно бы не высказы­вает здесь ничего особенно нового, хотя бы по сравнению с Сума­роковым: «отличительными знаками» подлинного сына Отечества для него являются честь, благонравие и благородие. Но во все эти привычные понятия Радищев вкладывает новое демократи­ческое содержание. «Всякому врождено чувствование истинной чести»,— пишет он. Правда, узы рабства — «тягчайшие оковы презрения и угнетения», искажающие природу человека, ставящие его в положение «ниже скота», приглушают в нем и чувство чести. Но отсюда следует отнюдь не то, что «сама Природа рас­положила уже род смертных так, что одна и притом гораздо большая часть оных должна непременно быть в рабском состоя­нии и, следовательно, не чувствовать, что есть Честь? а другая в господственном». Отсюда лишь следует, что необходимо как можно скорее снять узы крепостничества. «Не оправдывайте себя здесь, притеснители, злодеи человечества, что сии ужасные узы суть порядок, требующий подчиненности»,— гневно замечает Ра­дищев,— но снимите эти узы, и тогда в каждом снова проявится то «любление Чести», «которое посеяно в человеке при начале со­творения его».

Здесь с полной силой проступает демократизм мысли револю­ционера Радищева не только по сравнению с дворянскими просве­тителями типа Сумарокова или с западноевропейским либералом Монтескьё, но и с таким радикальным мыслителем, как тот же Руссо, считавший, что прежде всего надо освободить души кре­стьян от психологии «рабов» и лишь потом приступать к их по­степенному освобождению от крепостной зависимости.

В таком же демократическом смысле интерпретируются Ради­щевым понятия благородства и «благонравия», т. е. истинного патриотизма. Для подлинного патриота всякая общественная должность, все виды службы государству и народу одинаково значительны; для него «нет низкого состояния в служении Оте­честву», он «всем жертвует для блага оного» и, «ежели уверен в том, что смерть его принесет крепость и славу Отечеству, то не страшится пожертвовать жизнию».

Патриотические мотивы присущи всем передовым явлениям русской литературы XVIII в. С особенной мощью звучат они в поэзии Ломоносова. Но только у Радищева идея патриотизма наполнилась революционным содержанием. Быть истинным сыном Отечества — патриотом значило для него бороться за народную свободу и народные права, не только героически отстаивая их от внешних врагов, но и вырывая их из хищных когтей царского самодержавия и крепостников-помещиков. Выражением именно такого революционного патриотизма и является рассматриваемая статья Радищева, пафос которой — требование скорейшего пре­вращения рабов в людей, скорейшего снятия с большей части народа «ужасных уз» крепостнического гнета.

Принадлежность «Беседы о том, что есть сын Отечества» Ра­дищеву была установлена сравнительно недавне. В литературе о Радищеве «Беседе» уделялось относительно мало внимания, между тем статья эта является наиболее сильным литературно- политическим выступлением Радищева за исключением, конечно, его оды «Вольность» и «Путешествия из Петербурга в Москву».

Если домашнее задание на тему: " Революционная публицистика РадищеваШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.