«Путешествие из Петербурга в Москву»



Несомненным литературным прообразом «Путешествия из Петербурга в Москву» послужил Радищеву «Отрывок путешествия в ***», опублико­ванный в «Живописце» Новикова вскоре после возвращения Радищева в Россию. Однако непосредственным толчком к тому, чтобы оформить в виде описания путешествия накапливавшийся в течение многих лет материал (обильные на­блюдения и напряженные раздумья над русским общественно-по­литическим строем, ряд отдельных, делавшихся в разное время набросков и заготовок), явилось скорее всего путешествие, пред­принятое Екатериной II весной и летом 1787 г. на юг России,— в Новороссию и Крым.

Путешествие было совершено императрицей с необычайной торжественностью, помпой и колоссальными затратами, которые всей своей тяжестью легли на трудовой народ — на крестьянство. Так, для того чтобы перевезти царицу и ее свиту, крестьяне тех губерний, через которые она проезжала, должны были в самую горячую рабочую пору выставить 76 тысяч лошадей. Путешествие совершалось и по суше, и водой. «Императрица пустилась в путь по Днепру,— рассказывает приглашенный к участию в путеше­ствии французский посол граф Сегюр,— на галере, в сопровожде­нии великолепнейшей флотилии, состоящей из 80 судов и трех тысяч человек матросов и солдат. На каждой из галер была своя музыка, каждый из нас имел свою комнату и нарядный, роскош­ный кабинет с покойными диванами и письменным столом крас­ного дерева...» По приказу всемогущего Потемкина, бывшего тогда Новороссийским генерал-губернатором, на всем протяжении пути были наспех сооружены искусственные бутафорские деревни, так и получившие название «потемкинских деревень», которые должны были наглядно продемонстрировать, как якобы счастливо и изобильно живет русское крестьянство. Продажными казен­ными писаками это «высочайшее» путешествие было использовано для опубликования восторженных сообщений о необычайном бла­годенствии и процветании народов России под «материнским» скипетром «просвещенной» монархини. Этому-то нагло и цинично организованному шарлатанству и обману, за который Потемкин получил от императрицы новый торжественный титул князя Тав­рического, Радищев и противопоставляет в своем «Путешествии из Петербурга в Москву», в некоторой части прямо повторявшем маршрут императрицы, подлинную, неприкрашенную картину крепостнической действительности.

В предисловии — обращении к другу, которым открывается «Путешествие из Петербурга в Москву», сам Радищев так объяс­няет причину и цель написания им своей книги: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвленна стала. Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствии человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы... «Отними завесу с очей природного чувствования — и блажен буду». Сей глас природы раздавался громко в сложении моем. Воспрянул я от уныния моего... я почувствовал, что возможно всякому со­участником быть во благодействии себе подобных.— Се мысль, побудившая меня начертать, что читать будешь». Слова эти определяют не только содержание и революционно-просвети­тельную направленность, но и философско-материалистическую установку книги Радищева. Радищев стремится в своей книге поднять «завесу с очей» — увидеть и показать действительность такой, какая она есть, без всяких прикрас, взглянуть «прямо» «на окружающие предметы» — на людей и на их отношения. Все это делает «Путешествие» по основному заданию произведением глу­боко правдивым, реалистичным. В своей книге Радищев взирает на действительность взволнованным взором гражданина, страстно желающего счастья родной стране (в некоторых авторитетных списках произведение Радищева прямо имеет словно бы подчер­кивающее это, двойное заглавие: «Проницающий гражданин, или Путешествие из Петербурга в Москву»), Вопреки жанру книги, в ней почти отсутствуют описания природы, всякого рода досто­примечательностей. Внимание автора поглощено людьми, их жизнью, существующими между ними отношениями: «уязвленная» душа путешественника прикована к «страданиям человечества».

Зато «Путешествие» Радищева является единственной в своем роде книгой по широте охвата явлений современной ему русской социальной действительности. Вопросы религии и права, этики и политики, экономики, отношений между сословиями, войны и мира, семейных отношений, положения женщины, про­свещения и культуры (школа, печать, цензура) — не только ста­вятся в его книге, но и получают замечательное разрешение в духе передовых идей того времени: естественного права, обще­ственного договора, верховной власти народа, политической сво­боды — «вольности», «естественного и гражданского равенства», нового понимания права собственности (земля должна принадле­жать тем, кто ее обрабатывает; помещики, использующие чужой труд, суть, «варвары» и «грабители», их богатство им не принадлежит) и т. д., причем все эти идеи обретают под пером Радищева прямое и непосредственное революционное звучание.

Екатерина II имела полное основание увидеть в книге Ради­щева «опорочивание всего установленного и принятого». Действи­тельно, все стороны самодержавно-крепостнического строя ставит революционный патриот Радищев на свой строгий и нелицеприят­ный суд и всему выносит безусловный и суровый приговор.

По страницам «Путешествия» перед читателем проходят гру­бый и бесчеловечный формализм больших и малых чиновников- администраторов (в главе «Чудово» показано, как люди тонут, а начальник Сестрорецка спокойно отвечает: «Не моя то долж­ность») ; лицемерие и раболепство в отношении к властям со сто­роны высокопоставленных жителей Петербурга — «сего жилища тигров» (там же); злоупотребление служебной властью и выход «в люди» за потаканье прихотям начальников (рассказ об «устерсах» в главе «Спасская Полесть»); «неправосудие», дикие судебные «жестокости» (там же); хищничество подрядчиков, «во­ровство» и «плутовство» купечества (Карп Дементьич в главе «Новгород»); жестокость и неправда государственной службы, являвшейся в самодержавно-крепостнической стране неприкры­тым орудием классового угнетения (история Крестьянкина в главе «Зайцово»); упадок нравов, распутство и разврат дворянства (мужья заражают жен и детей «дурной болезнью» — в главе «Яжелбицы»); обманы и беззакония вельмож (глава «Завидово»); алчность, грабеж и жестокосердие крепостников-помещиков и безбрежное море страданий закрепощенного крестьянства.

«Радищев — рабства враг» —так сжато и точно определил позднее основной пафос радищевской книги Пушкин. И действительно, тема крепостного рабства — этот вопрос всех вопросов тогдашней русской исторической жизни — стоит в центре «Путешествия». По подсчету одного из новейших исследователей Л. И. Кулаковой, «из двадцати шести глав в «Путешествии» две­надцать посвящены положению крестьян». Свое отрицательное отношение к крепостничеству Радищев обосновывает со всех то­чек зрения. С точки зрения экономической он подчеркивает непро­изводительность насильственного, из-под палки, крепостного труда. Он резко указывает на юридическую несообразность положения крепостного крестьянина, который «в законе мертв», для которого помещик «есть законодатель, судия, исполнитель своего решения и, по желанию своему, истец, против которого ответчик ничего сказать не смеет». Однако с особенной силой Радищев, по словам М. И. Калинина, зачинатель новой революционной морали, осно­вами которой являются «ненависть к эксплуататорам, любовь к народу, любовь к родине» клеймит в своей книге чудовищную несправедливость, бесчеловечность крепостничества.

Уже в самом начале своего пути, слушай «заунывную песню» ямщика, путешественник замечает, что «скорбь душевная» — ос­новная нота «русских народных песен». Скорбная и унылая песня ямщика является как бы музыкальным введением и ко всему «Путешествию». Картины «зверообразного самовластия, когда че­ловек повелевает человеком», тяжкой крестьянской неволи начи­нают развертываться с третьей же главы — «Любани» (описание крестьянской пахоты в воскресенье). Со страшной силой скорби, негодования и гнева картины крепостного угнетения и насилий рисуются в главах «Зайцово» (зверское обращение с крестьянами асессора из придворных истопников), «Едрово» (осквернение по­мещиками крестьянок), «Вышний Волочок» (рассказ о помещике, добившемся «цветущего состояния» своего имения ценой полного разорения крестьян), «Медное» (продажа крестьян с публичного торга), «Городня» (рекрутский набор), наконец, «Пешки» (опи­сание скудного крестьянского быта, нищей и убогой крестьян­ской избы).

Во многих описаниях и картинах «Путешествия» повторяются темы и мотивы, уже встречавшиеся в сатирических журналах Но­викова, в комедиях и сатирах Фонвизина. Однако тон сатиры Ра­дищева отличается небывалой дотоле резкостью и силой. Мало того, сатира Новикова и Фонвизина нападала на те или иные от­рицательные явления действительности как на исключения, как на некие «злонравные» отступления от существующего и дей­ствующего порядка вещей. Отрицательным образам «злонравных» дворян — Простаковых, Скотининых — противопоставлялись об­разы добродетельных: Правдиных, Стародумов. Даже автор «От­рывка путешествия в***», который, по правильным словам Н. А. Добролюбова, ушел «гораздо далее всех обличителей того времени», в противовес деревне Разореной, ссылался на сосед­нюю деревню Благополучную. В «Путешествии из Петербурга в Москву» о «благополучных деревнях» вовсе не упоминается. Еіремя от времени по его страницам мелькают образы добрых дворян: добродетельный дворянин, прививающий своим детям здравые понятия о воспитании и семейных отношениях, в главе «Крестьцы», «добросердечный барин», о котором рассказывает рекрут в главе «Городня», и др. Однако их личные хорошие ка­чества неспособны изменить что-либо в существующем положе­нии вещей. Самое добро, которое они делают, неизбежной силой существующего порядка обращается в зло. Добросердечный ста­рый барин дает сыну своего крепостного дядьки воспитание на­равне со своим собственным сыном, вместе с которым отправляет его продолжать образование за границу. Во время пребывания молодых людей в «чужих краях» старый барин умирает, не успев выполнить обещания — дать своему Ванюше «отпускную». Между тем его сын, «сотоварищ» Ванюши, человек также по природе не­плохой, но легкомысленный и слабохарактерный, женится на не­коей знатной «надменной» особе, которая приказывает сдать Ва- шошу в лакеи и превращает его жизнь в сплошную цепь униже­ний, издевательств и истязаний, переносимых им, в силу условий его воспитания, с особенной мучительностью. Ни к чему не при­водит стремление другого «человеколюбивого» дворянина из одно­дворцев Крестьянкина «делать добро», пользуясь своим служеб­ным положением председателя уголовной палаты. После неудач­ного заступничества за крестьян, убивших в порядке самозащиты зверей-господ, ему ничего не остается, как подать прошение об отставке да бесплодно «оплакивать плачевную судьбу крестьян­ского состояния».

Для Радищева зло — не исключение, как для его литератур­ных предшественников, а правило, основная формула самодер­жавно-рабского строя. При этом, описывая отдельные случаи и проявления зла, неправды и насилий, Радищев неизменно связы­вает их с общим злом самодержавия и крепостничества как с их основным и неизбежным источником.

«Сочинитель не любит царей и где может к ним убавить лю­бовь и почтение, тут жадно прицепляется с редкой смелостию»,— написала Екатерина в одном из своих примечаний на «Путеше­ствие». И действительно, самодержавие, царизм, наряду с рабст­вом, является второй основной мишенью книги Радищева. Царь, «первейший в обществе... убийца, первейший разбойник... враг лю­тейший» — главный виновник совершающегося зла,— таково ос­новное утверждение его книги, подготовляющееся с первых же ее страниц и выдвигаемое в ряде последующих мест со все усили­вающейся энергией и определенностью. «Возможно ли,— воскли­цает рассказчик «Систербецкой повести» (глава «Чудово»),— что в наш век, в Европе, подле столицы, в глазах великого государя совершалося такое бесчеловечие!» «Возможно ли,— спрашивает себя в следующей главе («Спасская Полесть») сам автор-путеше­ственник, выслушав рассказ о разбитой неправосудием жизни повстречавшегося в пути незнакомца,— чтобы в толь мягкосердое правление, каково ныне у нас, толикие производилися жесто­кости?» Ответом на все эти недоуменные вопросы является зна­менитый «сон» путешественника, о котором рассказывается в той же главе.

«Сон» представляет собой исключительный по яркости и сме­лости памфлет на Екатерину II и ее ближайших пособников. Не­двусмысленность этого памфлета так определенна, что в изобра­жении, например, военачальника, вместо борьбы с врагом «уто­павшего в роскоши и веселии», а воинов своих почитавшего «хуже скотов», Потемкин не мог не узнать себя. Не могла не узнать себя в описании сна и Екатерина. Прямо заявляя, что царь из «Сна» прослыл в народе «обманщиком, ханжею и пагуб­ным комедиантом», Радищев бьет по самому уязвимому месту императрицы — несоответствию ее слов и дел: показного блеска, пышного декоративного фасада империи и удручающих картин крепостного угнетения — «стеснений» порабощенного народа.

В центральном месте «Сна» (встреча царя с «неизвестной странницей» «Прямовзорой» — Истиной) аллегорически выражена основная тема всей книги. В «Сне» беспощадно разоблачается ореол величия, блеска и славы, которым Екатерина стремилась окружить себя в сознании современников. Начинается «Сон» опи­санием «лучезарного» царского «величества», ведущимся в тонах хвалебной оды. В дальнейшем течении «Сна» торжественная ода превращается в хлещущую сатиру. После того как «глазной врач» — «Прямовзора» снимает царю бельма с глаз, «все вещи» предстают ему «в естественном их виде». Со всем окружающим происходит страшная перемена. Пышность и блеск оказываются грязью и кровью. С действительности полностью стираются краски традиционной одописи. Поэты-одописцы славили процветание, мир, тишину и устройство созданной российскими монархами им­перии помещиков и купцов. Радищев готов опрокинуть до основа­ния это «устройство на щет свободы», истребить дотла «порядок», основанный на рабстве и эксплуатации: «Блаженно государство, говорят, если в нем царствует тишина и устройство. Блаженно кажется, когда нивы в нем не пустеют и во градех гордые возды­маются здании... Но все сии блаженства можно назвать внеш­ними, мгновенными, преходящими, частными и мысленными... Сто невольников, пригвожденных ко скамьям корабля, веслами дви­гаемого в пути своем, живут в тишине и устройстве; но загляни в их сердце и душу. Терзание, скорбь, отчаяние».

Наибольшей силы антимонархическая, противоцарская направ­ленность книги Радищева достигает в оде «Вольность», самые смелые и революционные места которой полностью приведены в «Путешествии».

В свете многочисленных мест «Путешествия», резко направ­ленных против «царей», приобретает совершенно определенный смысл и эпиграф к нему, который Радищев заимствовал, слегка изменив его, из поэмы «Тилемахида» Тредиаковского: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». «Чудище» — это екате­рининское самрдержавие; соответствующий стих взят из того места поэмы, в котором рассказывается о муках, претерпеваемых в Тартаре «злыми» царями. Глядясь в зеркало, подставляемое им одной из богинь мщения — Эвменид, они видели себя хуже и страшнее всех знаменитых чудовищ мифологии:

В том зерцале они смотрили себя непрестанно; И находились гнуснейши и страшилищны паче, Нежель Химера та. побежденная Веллерофонтом, Нежели Идра Лернейска, самим Ираклием сраженна. И напоследок, нежели тот преужасный Пес-Кервер, Чудище обло, озорно, огромно, с тризевной и Лаей, Из челюстей что своих кровь блюет, ядовиту и смольну, Коя могла б заразить живущих всех земнородных.

Презрительно высмеянная и, казалось, навсегда литературно уничтоженная Екатериной «Тилемахида» Тредиаковского неожи­данно снова поднялась и пошла на нее грозной книгой Радищева.

Изобличение «злых царей» — тиранов — одна из настойчивых тем нашей литературы XVIII в. Однако при этом «злым царям» всегда противопоставлялись цари добрые, воплощением которых обычно и оказывался царствующий в данное время монарх. Ра­дищев придает этой теме совсем новое звучание, подобное тому, какое придано им теме «злонравных» дворян-помещиков. Нет злых и добрых царей, ибо царская власть сама по себе является безусловным злом, неизбежно развращая тех, кто облечен ею. Эта мысль неоднократно проводится Радищевым в его книге.

В «Путешествии» Радищев замечательно выполнил поставлен­ную им себе задачу: заглянул в русскую социальную действитель­ность той поры так «прямо» и так глубоко, как это не смог сде­лать ни один из его предшественников и современников. Мало того, Радищев не только показал во весь рост основное зло своего времени — самодержавие и крепостничество, но и впервые поставил перед русским обществом, в качестве главной задачи, необходимость беспощадной борьбы с этим злом. Тем самым Ра­дищев предуказал основные пути дальнейшего развития русской общественной мысли, русского освободительного, революционного движения, завершившегося полной победой народа, победой, ко­нечную неизбежность которой Радищев также предвидел и востор­женно предвещал в своей книге: «О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! что бы тем потеряло государство? Скоро бы из среды их исторгнулися вели­кие мужи, для заступления избитого племени; но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишенны.— Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших бу­дущее скрывающую; я зрю сквозь целое столетие».

Только что приведенные слова замечательны и тем, что Ради­щев смело разрешает здесь проблему отношения народной рево­люции и культуры, проблему, перед которой отступят декабристы, которая тревожным вопросом встанет перед Пушкиным. Для Ра­дищева проблема эта разрешается в результате его горячей веры в народ, который сумеет выдвинуть другую, свою интеллигенцию, создать новую, свою, неизмеримо более высокую культуру.

Во всей нашей прежней художественной литературе почти нет произведений большей революционной зарядки, чем «Путеше­ствие» Радищева. По своей форме и стилю, по приемам типиза­ции человеческих характеров книга Радищева находится еще у истоков художественного реализма, но по глубине взгляда, «проницающего» действительность, по изумительной для того вре­мени верности в постановке основных задач, стоявших перед рус­ским обществом, «Путешествие из Петербурга в Москву» является одним из самых социально зорких произведений русской литера­туры XVIII—XIX вв.

Тема восстания порабощенного крестьянства против «алчных зверей, пиявиц ненасытных» — помещиков-крепостников и «хищ­ного волка»-царя, восстания, которого Радищев страстно ждет и к которому грозным голосом пророка и судии, «мстителя», «про­рицающего вольность», пламенно призывает, проходит через всю его книгу. С горечью неоднократно показывая, что крестьянин лишен всех гражданских прав — «в законе мертв», Радищев тут же с силой прибавляет: «Нет, нет, он жив, он жив будет, если того восхочет...». Смысл этих слов не вызывает сомнений. «Все те, кто бы мог свободе поборствовать,— пишет в другом ме­сте Радищев,— все великие отчинники, и свободы не от их сове­тов ожидать должно, но от самой тяжести порабощения». «Надежду полагает на бунт от мужиков»,— злобно комментирует Екатерина. В оде «Вольность» Радищев восторженно мечтает о неизбежном приходе грядущей победоносной революции.

Некоторые страницы «Путешествия» написаны прямо как бы языком революционных прокламаций: «Сокрушите орудия его земледелия,— восклицает Радищев, рассказывая о разорившем своих крестьян помещике-«кровопийце»,— сожгите его риги, овины, житницы и развейте пепл по нивам, на них же соверша- лося его мучительство...». Правда, слова эти обращены к блюстителям закона, которые хотят называться «мягкосер- дыми» и носят «имена попечителей о благе общем», а на самом деле поощряют «таковое насилие»; но это не снимает революци­онной зарядки этого обращения. Мало того, в «Путешествии» Радищев прямо признает право крестьян отвечать ударом на удар, обидой за обиду: «Если я кого ударю, тот и меня ударить может» (глава «Любани»), В дальнейшем, в главе «Зайцово», Радищев как бы демонстрирует это положение в действии, пока­зывая не только картины страданий и угнетения порабощенного крестьянства, но и рисуя яркую картину крестьянского про­теста — убийства крестьянами помещика и его трех сыновей. При этом устами рассказчика, председателя уголовной палаты, он полностью их оправдывает, считая «невинными убийцами», дей­ствовавшими в порядке законной самозащиты; подлинным же виновником всего происшедшего он объявляет самого убитого помещика: «Крестьяне, убившие господина своего, были смерто­убийцы. Но смертоубийство сие не было ли принужденно? Не при­чиною ли оного сам убитой асессор? Если в арифметике из двух данных чисел третие следует непрекословно, то и в сем проис­шествии следствие было необходимо. Невинность убийц, для меня по крайней мере, была математическая ясность». Такая постановка вопроса наносила удар в самое сердце всему крепост­ническому строю, и не удивительно, что она была, как указывает рассказчик, воспринята его «сочленами» по суду и высшим на­чальником края — наместником — не только как «оскорбление», но и прямо как стремление к ниспровержению всего «дворянского общества» и самой «верховной власти». Не удивительно, что Ека­терина именно эту главу испещрила особенно злобно-негодую­щими замечаниями, переходящими в прямые ругательства.

Полностью понимал Радищев и закономерность пугачевского восстания, в то же время с неодобрением подчеркивая его цари­стский (слова о «грубом самозванце») и, главное, стихийный, ли­шенный революционной сознательности и потому бесперспектив­ный характер: «Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз» (I, 320).

У буржуазных историков русской общественной мысли име­лась тенденция всячески затушевать революционную направлен­ность книги Радищева, выставив его не более не менее как «уче­ником» самой Екатерины — автора лицемерно-шарлатанского «Наказа». Вся беда Радищева будто бы заключалась в том, что он выпустил свою книгу не ко времени, запоздало напомнил Ека­терине якобы ее собственные идеи, выветрившиеся под влиянием страха перед французской революцией.

Только что приведенные нами выдержки из «Путешествия», равно как злобно и испуганно-негодующие комментарии к ним Екатерины, лучше всего показывают полную абсурдность подоб­ных толкований.

Говоря о просветителях XVIII в., Энгельс писал: «Великие мыслители XVIII века — как и мыслители всех предыдущих ве­ков — не могли выйти из тех границ, которые им поставила их эпоха» Не мог, естественно, выйти из этих границ, определяв­шихся русской социально-исторической действительностью своего Бремени, и Радищев.

Это накладывало на некоторые его суждения и высказывания печать неизбежной ограниченности.

Радищев, один из самых ранних русских мыслителей-материа­листов, был вслед за Ломоносовым основоположником русского материализма. Но его материализм не только еще носил в основ­ном метафизический характер, но, как уже отмечалось, не был до конца устойчивым и последовательным. Не вполне последова­тельны, а подчас в известной мере противоречивы и политические взгляды Радищева. Прекрасно сознавая, как мы видели, что ни­когда монарх-самодержец не согласится добровольно поступиться своей властью, Радищев иногда готов был рассчитывать на пре­образовательную деятельность просвещенного монарха (см. оба его «Проекта в будущем», так же, как уже известное нам стихо­творение «Осмнадцатое столетие»). Полагая надежду «на бунт от мужиков», Радищев в некоторых местах «Путешествия» пытается убедить помещиков, что в их же собственных интересах «уничто­жить рабство»: ссылается на непроизводительность крепостного труда, напоминает помещикам недавнее восстание Пугачева, угрожая им возможностью новой и еще более беспощадной народной расправы (глава «Хотилов»),

Радищев хорошо сознавал, что освобождения крестьян должно ожидать не от доброй воли «отчинников» — помещиков, а от са­мой тяжести порабощения, сознавал и все же порой пробовал «уговаривать» владельцев «крепостных душ». Для понимания этого противоречия необходимо иметь в виду следующее. Мышле­нию Радищева свойственна была существенно новая черта, чуждая сознанию большинства просветителей XVIII в.,— историзм. Дабы что-либо разумное и справедливое воплотилось в жизнь, мало, чтобы люди поняли и признали его в качестве такового (а именно так думали просветители); надо еще, чтобы для этого существо­вали соответствующие исторические условия — «поборствие об­стоятельств». Взгляд на историю человечества и каждого отдель­ного народа как на закономерный исторический процесс был огромным шагом вперед. Именно это воззрение дало возможность Радищеву с такой уверенностью утверждать неизбежность насту­пления революции в России. Однако Радищев понимал, что сроки еще не настали, что победа народной революции в Рос­сии — дело отдаленного будущего. Вероятно, немало способство­вало такому сознанию и поражение восстания Пугачева. Уверен­ность в неизбежности революции («не мечта сие») сообщала его голосу в «Путешествии» особую твердость и силу, поскольку он сознавал, что своей книгой он служит делу революции, способ­ствует приближению ее. Но «уязвленность» Радищева страда­ниями порабощенного народа была настолько велика, что успо­каиваться только надеждами на будущее он не мог. Он хотел облегчить эти страдания теперь лее, немедленно. Логически непо­следовательно, но психологически понятно, что в этом стремлении Радищев порой готов был еще раз попытаться пойти традицион­ным путем, иллюзорность которого сам сознавал и неоднократно подчеркивал,— путем убеждения в необходимости проведе­ния правительственных реформ и в первую очередь — освобожде­ния крестьян. Важно отметить при этом, что в своем проекте освобождения крестьян путем законодательного распоряжения Радищев предполагал непременное наделение их землей. Историк «крестьянского вопроса» в России В. И. Семевский правильно замечал: «Проект Радищева по широте и определенности превос­ходит все ему предшествовавшие». Больше того, в своем требова­нии освобождения крестьян с наделением их землей Радищев пре­восходит и большинство последующих проектов декабристов.

Однако главное, конечно, не в этом. Огромное значение, кото­рое имела книга Радищева в развитии нашей литературы и обще­ственной мысли, связано отнюдь не с попытками его толкнуть правительство на путь реформ, а с проникающими «Путешествие» чаяниями неизбежной народной революции, призывами к ней. Идейный и эмоциональный центр тяжести книги Радищева — ее мозг и сердце — не в «Проектах в будущем», а в таких «крими­нальных» и «бунтовских» главах, как «Зайцово», «Медное», «Го- родня», «Тверь» (с выдержками из оды «Вольность») и др.

Демократизм и революционность мысли Радищева становятся особенно рельефными и очевидными, если сравнить их с западно­европейским просветительством XVIII в.

Идеология даже наиболее передовых представителей запад­ноевропейского просветительства при всем ее теоретическом ра­дикализме носила, как правило, отвлеченно-умозрительный харак­тер. В своих же практических, конкретно-политических програм­мах и требованиях сами носители этой идеологии оказывались обычно достаточно умеренными. В противоположность этому по­литическая программа Радищева носит безусловно революцион­ный и демократический характер. Восторженно приветствуя рево­люционные движения на Западе, Радищев, понятно, не мог еще видеть их буржуазной природы, как и ограниченности той госу­дарственной формы — буржуазно-демократической республики,— которая казалась ему идеальной формой общественного устрой­ства. Тем замечательнее его резко отрицательное отношение к та­ким позорным сторонам нового буржуазного строя, как колони­альный гнет, рабство негров: «Заклав индийцов единовремянно, злобствующие европейцы, проповедники миролюбия во имя бога истины, учители кротости и человеколюбия, к корени яростного убийства завоевателей прививают хладнокровное убийство пора­бощения приобретением невольников куплею. Сии то нещастные жертвы знойных берегов Нигера и Сенагала, отринутые своих домов и семейств, преселенные в неведомые им страны, под тяж­ким жезлом благоустройства, вздирают обильные нивы Америки, трудов их гнушающейся. И мы страну опустошения,— продолжает Радищев,— назовем блаженною для того, что поля ее не поросли тернием и нивы их обилуют произращениями разновидными. На­зовем блаженною страною, где сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысящи не имеют надежного пропитания, ни соб­ственного от зноя и мраза укрова. О, дабы опустети паки обиль­ным сим странам!» — страстно восклицает Радищев, для которого «устройство на щет свободы столь же противно... как и самые узы».

В этих страстных и негодующих тирадах голос «врага раб­ства» — русского революционера-демократа — звучит особенно сильно и выразительно. Здесь Радищев, несомненно, начинает тот путь, по которому пойдут Пушкин и Герцен.

Выступает автор «Путешествия» и страстным борцом за мир между народами. С горячим сочувствием вспоминает он воспева­ние Ломоносовым мира — «возлюбленной тишины», энергично восстает против грабительских войн, навязываемых царями наро­дам — «убийства, войною называемого», «где великие насилия именем права войны прикрываются», обличает алчных и хищных «завоевателей» — «ярых вепрей», которые опустошают свои и чу­жие земли, оставляя за собой «пустыню и мертвое пространство». К этим «злодеям человечества» Радищев обращается с грозным предостережением: «Если приобрел пустыню, то она соделается могилою для твоих сограждан».

Противопоставляя книгу Радищева известному памфлету на Екатерину II и ее двор «О повреждении нравов в России», при­надлежавшему перу современника Радищева крепостника князя Щербатова и проникнутому аристократической оппозицией справа, Герцен писал (в предисловии к изданию «Путешествия», опубликованного им вместе с книгой Щербатова): «Радищев не стоит Даниилом в приемной Зимнего дворца; он не ограничивает первыми тремя классами свой мир, он не имеет личного озлобле­ния против Екатерины — он едет по большой дороге, он сочувствует страданиям масс, он говорит с ямщиками, дворо­выми, с рекрутами...». «Страдания масс», настроения порабощенного крестьянства, незадолго до того нашедшие исход в восстании Пугачева, явно и в весьма сильной степени отрази­лись на «Путешествии» Радищева.

Если домашнее задание на тему: " «Путешествие из Петербурга в Москву»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.