Процесс подчинения полупартизанской стихии большевистскому влиянию



Главная идейно-нравственная цель писателя в «Ча­паеве» и «Мятеже» (1925) —изобразить процесс под­чинения полупартизанской стихии или враждебной сре­ды большевистскому влиянию. Этому служат основные художественно-публицистические средства романов, композиция и сюжет.

Если иваново-вознесенские ткачи в романе «Чапа­ев» — воплощение сознательности и идейности, то крестьяне-степняки — стихийно поднимающаяся на борьбу масса; но в произведении говорится даже не столько об эволюции последней, об изменениях в ее нравственном облике, которые не прослежены, сколько об обуздании полупартизанской стихии. Показан на­чальный этап, сказано о результате, а самый процесс выпал. Поэтому и образ Чапаева относительно стати­чен. Правда, Фурманов как трезвый реалист стремится выявить колоритнейшее сочетание коренного, исконно­го и наносного, положительного и отрицательного в центральном герое, и это, в главном, ему удается, ибо контрастны не столько личные свойства персонажа, сколько противоречия целой эпохи. Примечательно, что дается не развитие, а как бы раскрытие образа Чапаева по мере познания его натуры комиссаром дивизии. В результате общения с Клычковым Чапаев освобож­дается от многих своих привычек. Но сам процесс перерождения героя опять же не раскрыт писателем. Только констатировано: «В результате этих нескольких бесед Чапаев совершенно по-иному стал рассуждать о вере, о боге, о церкви, о попах…» Фурманов пытается преодолеть статику обычных описаний, но удалось это писателю лишь частично.

Когда говорят о традициях классической русской литературы в творчестве Фурманова, обычно называют имя Горького. Действительно, многое роднит этих писа­телей — принципы осмысления и отражения классовых конфликтов, дух постижения социальной обусловлен­ности поведения человека, политическая острота виде­ния мира и др.

Вместе с тем бросается в глаза и иное: на протяже­нии всей книги о Чапаеве последовательно снимается легендарно-романтический флер с подвигов главного героя и утверждается мысль о том, что в основе их — глубокое знание дела, воинский талант, беспредельная преданность своему народу. Сражения, по Фурмано­ву, — это тяжелый кровавый труд. Ни романтики, ни барабанного треска, ни прелести возвышенной легенды. Все просто и страшно, по-толстовски.

Хотя хроникально-батальная канва определяет внешнюю структуру «Чапаева», в основе книги, по словам Фурманова, все-таки иное — «зарисовка быта, родившегося той порой и для той поры характерного». На эти особенности романа обычно мало обращали внимания исследователи, увлеченные другими задача­ми. Пожалуй, только в полемических заметках А. С. Макаренко о Фурманове можно найти верный ключ к постижению некоторых важных черт художе­ственной манеры автора «Чапаева»: «Самые героиче­ские моменты борьбы он старательно сопровождает бытовыми подробностями, прозаической улыбкой, трез­вым рассуждением, рисунком психологической изнанки поступка. Он не только решительно отстраняет тему личного геройства, но и вообще тему подвига. По его мнению, движение масс есть движение настолько за­конное и необходимое, что для личности остается толь­ко один исход: раствориться в движении до предела, почти до исчезновения.

(…) Очень возможно, что в этой концепции сказы­вается влияние Л. Толстого».

В самом деле: как изображать войну и человека на войне? «С требухой или без требухи», в картинной позе или через быт? «С требухой»,— отвечает Фурманов, следуя за автором «Севастопольских рассказов».

Другое свойство автора «Чапаева», сближающее его с Толстым,— постижение национального характера русского человека не столько в его этнографическом варианте, как было порой у Вс. Иванова, сколько в со­циально-историческом плане, в его классовой обуслов­ленности. Чапаев выступает символом и воплощением крестьянской массы. Отсюда истоки его героизма, его громкой славы в народе.

Но Фурманов не был бы автором первого крупного произведения, ставшего классикой, он нарушил бы правду изображаемой эпохи, если бы последовал за толстовским недифференцированным изображением народной среды. Наследуя реалистические принципы русской классики, показывая людей на войне, он рас­крывает социально-классовые контрасты и противоре­чия в самой борющейся массе. Это и понятно, посколь­ку вооруженная борьба народа осмысляется Фурмано­вым не в аспекте национального единства, как у Л. Толстого. В «Чапаеве» выявляется классовый ха­рактер войны как столкновения двух полярных соци­альных лагерей внутри одной нации.

Если в романах Фурманова преимущественно реа­лизовано социально-публицистическое развитие темы, то в романах Л. Леонова («Барсуки», 1924), К. Федина («Города и годы», 1924), А. Фадеева («Разгром», 1926) — социально-психологическое. Обостренное вни­мание писателей к внутреннему миру человека не озна­чало отстранения их (как получалось в камерно-психо­логическом романе конца XIX — начала XX в.) от вос­создания социально-классовой обусловленности по­ступков, раздумий и настроений персонажа; наоборот, проникновение в святая святых человеческой души вело к углублению анализа ее общественной природы.

И Леонова, и Федина, и Фадеева более всего инте­ресовало становление человека новой эпохи, процесс формирования его характера, влияние общественных отношений на самый строй чувств и мыслей. Но делали они это весьма своеобразно, с различной глубиной проникновения в мир человеческих отношений и в раз­ные сферы этого мира.

Вот почему эти писатели все вместе и в то же время каждый по-своему стали разрабатывать форму психо­логического анализа, получившую название «диалекти­ка души», о которой еще Чернышевский говорил, что «это — уловление драматических переходов одного чувства в другое, одной мысли в другую».

В частности, у Константина Федина обозначился интерес к исканиям мятущейся интеллигенции, раздво­енной, противоречивой, постепенно находящей свое место в новой жизни. Значительным явлением художе­ственной прозы 20-х годов стали его романы «Города и годы» и «Братья». В центре романа «Города и го­ды» — образ русского интеллигента Андрея Старцова. Будучи натурой пассивной, хотя по-своему благород­ной, Старцов не может принять суровой правды рево­люции.

Отвлеченному человеколюбию буржуазного интел­лигента противостоит реальный гуманизм людей рево­люционного лагеря, в том числе немецкого коммуниста- интернационалиста Курта Вана, сотрудничающего с русскими большевиками. Именно они подхватывают и несут дальше идеи высокой нравственности, которые оказались не по плечу носителям абстрактного гума­низма.

Автор романа «Города и годы» прослеживает про­цесс социально-исторического преображения жизни, когда рушатся былые представления и верования, прео­долевается трагизм одиночества человеческой лично­сти, философия отчуждения. «Народ теперь зажил ми­ром…» (т. е. прежде всего общественными, социальны­ми интересами), как говорит один из персонажей романа К- Федина, отмечая новое качество бытия про­стого труженика. «Города и годы» отмечены оригиналь­ным художественным построением. Для романа харак­терна перевернутая, «обратная» композиция, прихотли­вое пересечение сюжетных линий. Однако этот прием выявляет сложную диалектику борьбы, противоречи­вый образ времени эпохи гражданской войны.

К концу 20-х годов четко обозначились характерные особенности советского романа, которые наметились еще в дооктябрьском творчестве Горького. Автором пьесы «Враги», романа «Мать» впервые новаторски показана жизнь и политическая борьба рабочих. Писа­тели учатся у Горького историзму художественного мышления, который опирается на научное предвидение и знание законов общественного развития, постигают сложное переплетение социально-классовой борьбы, ис­кусство лепки характеров, сформированных противоре­чиями действительности XX в.

Новая концепция России и исторической роли ее народа в революционном преобразовании жизни обос­трили внимание к проблемам социологии, философии и морали. Три основных социально-психологических фактора следует выделить особо: новый тип героя, новый характер взаимосвязей между человеком и окру­жающей его средой и, наконец, новое в самой общес­твенной атмосфере эпохи.

Человек из народа по-прежнему оставался храните­лем таких искони присущих ему качеств, как совестли­вость и чувство юмора, сострадание к ближнему, отзыв­чивость к нуждам людей других наций. В то же время это был человек, прошедший через горнило Великой Октябрьской социалистической революции. Отсюда та­кие невиданные ранее явления и моменты, как массо­вость героических деяний, новый характер труда, иные формы взаимосвязей между индивидом и коллективом. Результат всего этого — возникновение нового в нацио­нальном складе характера, не обязательно чего-то не­виданного, но проявление исторически перспективного, т. е. того, что, может быть, давно сформировалось, однако существовало в потенции, не получая своего выхода. Все это, вместе взятое, обусловило возникнове­ние новых черт в русском советском романе, которые, не ломая утвердившейся еще в классической литерату­ре XIX в. типологии, существенно внутренне ее пре­образовывали.

Советский роман не только не утратил интерес к со­циальному «фону» в отличие от модернистских опытов в области крупной прозаической формы, но по-своему продолжил эту замечательную классическую традицию.

Роман окончательно вышел из рамок «семейственно­сти», о чем некогда мечтал Щедрин, на широкий про­стор изображения творческой деятельности человека. Не история одиноких героев, замкнутых в круге нераз­решимых семейно-бытовых конфликтов, а судьбы поко­ления борцов и строителей, действия больших коллек­тивов привлекают внимание советских художников.

Если домашнее задание на тему: " Процесс подчинения полупартизанской стихии большевистскому влияниюШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.