Политическая позиция Грина в конце 60-х годов



Политическая позиция Грина была не менее противоречива, чем его отношение к религии и католической церкви. Все же парадоксальность взглядов Грина сказывалась особенно явственно там и тогда, когда речь заходила об отношении его к политической ангажированности.

Двенадцать лет назад — в 1976 году — Грин сказал корреспонденту «Интернэшл Херальд Трибюн»: «Писатель всегда должен противостоять официальной точке зрения и поддерживать только побежденную сторону. Я бы хотел менять свои политические привязанности каждый день. Так, если бы стали преследовать вседозволенность, я бы стал сторонником вседозволенности… В коммунистическом обществе я был бы против коммунизма, в капиталистическом меня бы стали называть прокоммунистом. Но если бы меня просили определить мою общественную позицию, я бы назвал себя гуманистом и социалистом…»

И повторил это в 1987 году на форуме «За безъядерный мир, за выживание человечества».

В романе «Почетный консул» симпатии автора были, вне всякого сомнения, на стороне партии Аргентины, боровшейся против кровавой диктатуры парагвайского генерала Стресснера, и в то же время в центре внимания была не освободительная война, а проблема гуманизма в ее гриновской интерпретации и фигура Фортнума, воплощающая авторские философские принципы двойственности истины.

Нигде Грин не сформулировал свою точку зрения более отчетливо, чем в этом высказывании, прибегая к своей излюбленной форме парадокса. Но, встретившись с Грином на моей родной земле и в моей рабочей комнате в октябре 1986 года, я ощутила, что эта позиция уже начинала уходить в прошлое. Об этом особенно убедительно говорит его книга о генерале Торрихосе. Недаром в ней меньше, чем где-либо ранее, парадоксов, и отношение Грина к тем, кто был виновен в трагической гибели Омара Торрихоса — человека, которого Грин не только уважал, но полюбил,— не дает никаких оснований для разночтения. Столь же очевидной была, мне думается, позиция Грина в дни его пребывания в Москве в 1986 году. Возможно, что борьба с мафией, когда сам Грин ежедневно рисковал быть убитым своими страшными противниками, сделала свое дело. Мужественно встав на защиту ни в чем не повинной женщины и произнеся свое «Я обвиняю», Грин открыто встал на сторону ангажированных.

Грин приехал в Лондон в январе 1986 года, в начале моего пребывания там в командировке. Мы встретилась в «Ритце».

В обстановке старинной гостиницы, знавшей еще викторианскую роскошь, но подновленной ловкими предпринимателями, мне навстречу вышел помолодевший, посвежевший Грин. Таким я не видела его ни на Олбани-стрит, ни на бульваре Мальзерб. Ни следа лет, ни утомления не было ни в лице, ни в фигуре, ни даже в костюме моего почитаемого друга!

Еще один раз мне пришлось убедиться в том, что паспортный возраст отнюдь не совпадает с возрастом реальным, что каждая личность несет в себе свои жизненные возможности и, что главное, условием осуществления этих возможностей была деятельная жизнь и активное творчество. На любом поле человеческой деятельности. Мы обнялись, и никаких слов не было нужно для того, чтобы понять, благодаря чему Грин — по-настоящему большой художник и по-настоящему убежденный борец за человеческое достоинство и счастье на земле — отстранил от себя бремя лет.

Грин всегда подчеркивал нежелание занимать определенную политическую позицию. В самом этом нежелании, конечно, уже была позиция, и как бы Грин ни пытался писать и говорить о своем гуманизме «прежде всего» и «надо всем», гуманизм этот за редкими исключениями был направлен в сторону осуждения и неприятия фашизма, насилия, угнетения народа, произвола диктаторов. Недаром США заняли в отношении этого крупнейшего писателя наших дней вполне определенную позицию, отказывая ему в визе на въезд в Штаты.

Постоянные странствия Грина как до переезда во Францию, так и в годы, прожитые во Франции (т. е. после 1965 года), едва ли можно объяснить одними характерологическими причинами. Какую бы они роль ни играли в его постоянных выездах в Африку, Азию, за последние годы — в Латинскую Америку, за этими причинами крылись и другие, думается, не менее существенные. В сущности, Грин сам подтвердил это наблюдение, сказав в одном из своих интервью 80-х годов: «Меня всегда привлекали переломы. Я находил их и в Азии, и в Африке, и в Южной и Центральной Америке,— и при этом добавил: — Литература всегда помогает бороться с диктаторскими режимами. И я вносил посильный вклад в эту борьбу».

Мне приходилось не раз спорить с Грином тогда, когда он пытался меня убеждать в противном; симпатии его были всегда достаточно ясно выражены; недаром Омар Торрихос, пригласивший его в Панаму, оказывал писателю затем столько знаков полного и безоговорочного доверия. В то же время ему никогда не удавалось вызвать симпатии к себе у реакционеров и открытых или умело скрытых фашистов. Едва ли досье его в ЦРУ было нейтральным!

Много говорилось в свое время о том, что программа Грина, сформулированная в письме коммуниста Мажьо, ожидающего верной смерти в подвалах «папы Дока» на Гаити («Комедианты») и решившего сказать свое последнее слово бывшему ученику Брауну, сумевшему бежать из страны насилия и смерти,— свидетельство разительных противоречий Грина.

Сочетание коммунизма и католицизма в этом письме действительно одно из проявлений этих противоречий… И все же сегодня, оглядываясь на творческий путь Грина после «Комедиантов», приходишь к твердому выводу, что жизнь и деятельность Мажьо (и даже это противоречивое письмо) работают в верном направлении. Что бы ни говорил и ни писал Грин о «третьем мире», творчество его работало и работает тоже в этом, единственно верном направлении.

Латиноамериканская тема начала превалировать в творчестве Грина с 1955 года, одновременно участились его поездки в страны Центральной и Южной Америки. Он по нескольку раз посещает Никарагуа — за последнее время особенно часто Панаму (5 раз), Сальвадор, Парагвай. Но президент Панамы генерал Торрихос занял в его сердце особое место. Его книга «Знакомясь с генералом» содержит богатую информацию об истории борьбы за возвращение Панамского канала народу Панамы — деле жизни Торрихоса. Но главное в ней все же рассказ о личности Омара. «Я полюбил его»,— сдержанно, но в то же время очень тепло сказал о нем Грин в январе 1986 года, когда героя Панамы уже не было в живых.

Грину импонировали смелость, открытость, жизнелюбие Торрихоса. Полное отсутствие рисовки, ханжества. Нельзя пройти и мимо той печати трагического конца Омара, о которой Грин говорит уже в начале своего повествования и повторяет затем неоднократно, тем самым причисляя Омара к своим многочисленным героям: «Его улыбка ослепительна, он полон жизни и жизненной силы, но в глазах его залегли симптомы обреченности».

И Грин спрашивает своего нового друга, видит ли он по ночам сны. Ответ Торрихоса можно предсказать: «Он ответил, ни минуты не запнувшись: «Очень часто, и всегда вижу одно и то же — смерть». И эти слова Омар повторял неоднократно, поскольку и Грин и он часто говорили о смерти и ее неизбежности.

Заканчивая свою книгу, Грин писал о том, как его настойчиво приглашал в Панаму Чичу — телохранитель Омара уже после гибели их общего друга Омара. «Нет, нет, не смогу приехать опять,— отвечает Грин,— может быть, в будущем году… Было трудно сказать финальное «нет»,— продолжает Грин,— потому что сказать это «нет» означало бы закрыть книгу и положить на полку воспоминания, которые она содержит об умершем человеке, которого я любил, Омаре Торрихосе».

Грин вынашивает замысел нового романа, название которого он не раз упоминает в тексте книги об Омаре Торрихосе. Загадку своих планов он пока не выдал ни в каких печатных высказываниях. Но, по всей вероятности, многочисленные разговоры и споры его с генералом легли в основу небольшой повести, вышедшей еще при жизни Омара. Она была названа «Монсеньор Кихот». Герои этой повести — священник Кихот и коммунист Санчо ведут нескончаемые споры о смысле жизни, истине и самопожертвовании. Смысл этих споров повторяет многое из сказанного Грином в свое время в романе «Комедианты».

Ключевым романом для понимания политической и в целом мировоззренческой позиции Грина можно сегодня считать роман «Комедианты», написанный двадцать лет назад. В нем содержится очень отчетливое выражение взглядов Грина, от которых он не отказался, думается, до настоящего времени, как показывает его недавно написанный роман «Монсеньор Кихот» и выступление на форуме «За безъядерный мир», состоявшемся в Москве в 1987 году.

Как обычно у Грина, роман этот назван иносказательно и содержит глубокий иронический подтекст. Вспомним его сюжет: на небольшом голландском корабле «Медея», держащем курс на Гаити, именуемом республикой кошмара, в фокусе внимания читающего три пассажира с намеренно выбранными затертыми фамилиями Джонс, Смит и Браун. Фамилии эти как бы взаимно заменяются, как маски комедиантов, хотя судьбы их различны. Смит — пожилой американец, некогда выдвигавшийся на пост президента. В настоящее время это несколько смешной человек, целью жизни которого является пропаганда вегетарианства. Джонс — авантюрист, выдающий себя за ветерана войны и героя, хотя в действительности не умеет даже держать оружие в руках. Браун — человек с биографией авантюриста, хотя и другого характера — едет на Гаити, где имеет небольшую гостиницу и надеется встретиться с женщиной, с которой был прежде в связи.

Однако герой книги не кто-то из пассажиров «Медеи», а доктор Мажьо, живущий на Гаити и активно участвующий в сопротивлении (фактически его мозг и сердце) режиму Дювалье.

Диктатор Дювалье, иронически прозванный «папа Док», надеется подавить сопротивление массовыми убийствами, системой доносов и полицейским террором, осуществляемым тонтон-макутами — садистами, головорезами в черных очках.

Только в горах продолжается своя жизнь. Ее ведут люди титанической воли и смелости, которые предпочитают сопротивление судьбе жертв кровавого диктатора. Это действуют партизаны, направляемые доктором Мажьо, на книжной полке которого стоят сочинения Маркса.

Браун, некогда бывший учеником Мажьо, вынужден бежать из страны ужасов и переходит границу в Санто-Доминго. Уже там он получает предсмертное письмо от Мажьо, написанное в ожидании ареста и пытки. Содержание этого письма и является ключом к пониманию как миросозерцания героя романа, так и позиции автора книги.

«Коммунизм, мой друг, это больше, чем марксизм, больше, чем римская курия»,— пишет, ожидая стука в дверь, Мажьо. «Есть своя мистика, как и политика»,— пишет он, зная, что его поведут на пытки и смерть. «Мы гуманисты, мой друг, и я предпочту иметь кровь на своих руках, чем воду, как Понтий Пилат».

Письмо Мажьо — своеобразная программа, и под этой программой, как показывает недавний роман «Монсеньор Кихот», до сих пор может подписаться сам Грин. Переплетение коммунизма и католицизма до сих пор звучит во многих высказываниях автора «Комедиантов». Вскоре после публикации романа Грин сказал известному английскому критику Дж. Лэмберту: «Самовыражение Востока я представляю себе только через коммунизм… или, пожалуй, в каком-то сочетании коммунизма с католицизмом». От этой мысли Грин не отказался и до сих пор, хотя его представление о подлинном сочетании и остается поныне туманным.

Если домашнее задание на тему: " Политическая позиция Грина в конце 60-х годовШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.