Полемика «Трутня»



Одновременно с выходом первого листа «Трутня» «Всякая всячина» в 18-м номере, датированном 1 мая, сочла нужным выступить с декларативным изложением своей литературной позиции.

Сделано это было в форме ответа на письмо некоего «господина А.», присланное им в редакцию «Всякой вся­чины» и, очевидно, написанное в остро сатирических тонах. В ответе объяснялись причины отказа опубликовать письмо А. в журнале и в связи с этим давалось изложение взглядов редак­ции журнала на задачи и характер сатиры.

Редакция иронически советует А. приберечь свое письмо до тех пор, «пока не будет сделай лексикон всех слабостей челове­ческих и всех недостатков разных во свете государств». В вину сатире А. ставится отсутствие «человеколюбия и кротости». Вслед за этим ответом редакции, заканчивавшимся заявлением, что она не любит «меланхолических писем», некто «Афиноген Перочинов» набрасывает в своем письме два портрета людей, представляющих собой как бы два типа сатирического отношения к действительности: «добросердечного» и «дурносердечного», по терминологии автора. Заканчивается письмо изложением основ­ных правил, на которых должно строиться то надлежащее отно­шение к человеческим «слабостям», которое культивировала «Всякая всячина»:

1) никогда не называть слабости пороком;

2) хранить во всех случаях человеколюбие;

3) не думать, чтоб людей совершенных найти можно было, и для того;

4) просить бога, чтоб нам, дал дух кротости и снисхождения.

К этим четы­рем правилам в постскриптуме прибавлены еще два: «пятое… чтобы впредь о том никому не рассуждать, чего кто не смыслит; и шестое, чтоб никому не думать, что он один весь свет может исправить».

Смысл выступления «Всякой всячины» совершенно ясен. До­зволенной областью сатиры объявлялось легкое и добродушное осмеяние невинных общечеловеческих «слабостей», чем сама «Всякая всячина» главным образом и занималась; попытка же действительной борьбы с пороками объявлялась утопическим предприятием неудовлетворенного честолюбца и человеконена­вистника, чуть ли не посягающего на божественный миропорядок, согласно которому «слабости» являются неизбежным уделом че­ловеческой природы.

Есть основание думать, что под «дурносердечным» насмешни­ком, злобно-иронический портрет которого был нарисован Афиногеном Перочиновым, разумелся не кто иной, как Сумароков. Но заметки «Всякой всячины», особый вес которым придавало то, что они были если не написаны, то, несомненно, подсказаны самой Екатериной, были направлены не только против определенного лица, а и вообще против какой-либо политической сатиры. Тем знаменательнее, что как раз в это же время появился новиковский «Трутень». С самого начала со страниц «Трутня» зазвучал тот резко обличительный голос, который с таким осуждением был отмечен «Всякой всячиной» в письме «господина А.» Уже в пре­дисловии, из которого и состоял первый лист журнала, Новиков, намеренно выдавая себя всего лишь за издателя «чужих трудов» и призывая «господ читателей» присылать свои материалы для опубликования их в «Трутне», подчеркивал, что он «особливо» ценит произведения «сатирические, критические и прочие, ко ис­правлению нравов служащие: ибо таковые сочинения исправле­нием нравов приносят великую пользу; а сие то и есть мое наме­рение». Тут же указывались и основные объекты будущей сатиры журнала: двор, высшее дворянство и чиновничество — приказные.

В следующем, втором листе «Трутня» (от 5 мая) давались и образцы такой сатиры — басня «Слон, произведенный в чин», направленная против придворных «лисиц», и в особенности — письмо от дяди-приказиого к племяннику. Превосходно овладев­ший немудреной судейской наукой — умением «искусненько при­гибать указы по своему желанию», дядя учит своего «любезного племянничка» уму-разуму и настойчиво убеждает добиться долж­ности прокурора в том «воеводстве», где он сам служит. При этом дядя соблазняет племянничка блестящими возможностями, которые для них обоих откроются: «Во всех делах положися на меня, а ты со стороны ни дай, ни вынеси, будешь брать жало­ванье; а коли будет ум, так и еще жалованьев под десяток в год получишь». Написанное замечательно метким бытовым языком, воссоздающим перед читателем образ одного из типичных пред­ставителей «крапивного семени» — матерого взяточника и плута, письмо дяди представляет первый образец сатирического мастер­ства Новикова, являясь непосредственным предтечей будущих знаменитых «Писем к Фалалею».

Новиков прекрасно понимал, что его сатира противоречит тем «правилам», которые внушала издателям сатирических журналов «Всякая всячина». Больше того, через короткое время он реши­тельно обрушился и на самые эти «правила».

В последнем, майском номере «Трутня» (от 26 мая) было опубликовано, повидимому, условное «письмо к издателю», под­писанное выразительным именем «Правдулюбов» и представляю­щее собой программное изложение взглядов самого Новикова на сущность и задачи сатиры, прямо противоположных тому, к чему призывала издателей сатирических листков «Всякая всячина».

«Господин Трутень! второй ваш листок написан не по прави­лам вашей прабабки», т. е. «Всякой всячины»,— начинает свое письмо Правдулюбов и немедленно вступает в открытую и него­дующую полемику с последней.

«Я сам того мнения, что слабости человеческие сожаления до­стойны, однакож не похвал, и никогда того не подумаю, чтоб на сей раз не покривила своей мыслию и душою госпожа ваша пра­бабка, дав знать… что похвальнее снисходить порокам, нежели исправлять оные. Многие слабой совести люди никогда не упоми­нают имя порока, не прибавив к нему человеколюбия. Они гово­рят, что слабости человекам обыкновенны и что должно оные прикрывать человеколюбием, следовательно они порокам сшили из человеколюбия кафтан; но таких людей человеколюбие при­личнее называть пороколюбием. По моему мнению, больше чело­веколюбив тот, кто исправляет пороки, нежели тот, кто оным сни­сходит или (сказать по-русски) потакает…»

Заканчивает Правдулюбов полным одобрением сатирического направления «Трутня» («зверек по кохтям виден») и иронически добавляет, что хотел бы направить свое письмо в редакцию «Вся­кой всячины», «но она меланхолических писем читать не любит; а в сем письме, я думаю, она ничего такого не найдет, от чего бы у нее от смеха три дни бока болеть могли».

Смелый и саркастический тон письма Правдулюбова не мог не взорвать Екатерину. Таким тоном с ней никогда и никто не осмеливался разговаривать. И вот в следующем же номере «Всякой всячины» (от 29 мая) появилась гневная редакционная реплика, уже не прикрывавшаяся на этот раз никакими комиче­скими масками: взамен условно добродушного весельчака Афиногена Перочииова раздался высокомерно-раздраженный голос са­мой императрицы: «На ругательства, напечатанные в «Трутне»… мы ответствовать не хотим, уничтожая оные». Однако и сброшен­ная маска нисколько не испугала Новикова. В номере от 9 июня он, используя в свою очередь маску «издателя» чужих трудов, замечал, что «издалека и с улыбкою взирает… на брань «Всякия всячины», как к нему не относящуюся. В следующем же номере (от 16 июня) появилось новое ответное письмо Правдулюбова, представляющее собой шедевр так называемого эзоповского, т. е. иносказательного, языка. Правдулюбов все время, не в пример Екатерине, очень ловко остается в пределах чисто литературной игры, правила и условности которой установила сама же его противница. Он обращается в своей полемике к особе женского пола, но это обусловлено не только названием журнала, но и тем, что этот последний сам объявил себя «бабушкой» всех остальных периодических изданий. Это делает вполне закономерным и на­звание ее «пожилой дамой» — намек, не особенно приятный Ека­терине, которой тогда уже, действительно, пошел пятый десяток. Еще более ядовитым был упрек в незнании русского языка («Вся ее вина состоит в том, что на русском языке изъясняться не умеет и русских писаний обстоятельно разуметь не может»), равно как и ссылка на «избалованность похвалами». При этом Правдулюбов нисколько не скрывает, что он понял тот угрожаю­щий характер, который Екатерина придала своему ответу. Однако он ловко отводит самые эти угрозы как исходящие от того, кто не имеет никакого права их произносить. Подхватывая слова «Всякой всячины» о том, что она уничтожает «ругательства» своего литературного противника, Правдулюбов колко и язви­тельно недоумевает: «Уничтожать, т. е. в ничто превратить, есть слово, самовластию свойственное, а таким безделицам, как ее листки, никакая власть неприлична: уничтожает верхняя власть какое-нибудь право другим». Таким образом, перед лицом поте­рявшей всякое самообладание, внезапно заговорившей языком, «самовластию свойственным», «Всякой всячины» — Екатерины —• Правдулюбов, т. е., надо думать, сам Новиков, сохраняет полное спокойствие и хладнокровие, ловко поражая свою противницу ее же картонным оружием, которое в его руках обретает крепость и остроту разящей стали. Однако в то же время Новиков пони­мал, что выдавать себя только за «Издателя» журнала долго ему не удастся. Он спешит обезопасить себя и другим способом. В том же номере, вслед за вторым письмом Правдулюбова, появляется письмо некоего Чистосердова (несомненно, новая маска самого Новикова), который с сочувствием к издателю «Трутня» передает толки про него в кругах высшей знати: «Не в свои де этот автор садится сани. Он де зачинает писать сатиры на придворных гос­под, знатных бояр, дам, судей именитых и на всех. Такая де смелость не что иное есть, как дерзновение… в старые времена послали бы ево потрудиться для пользы государственной описы­вать нравы какова ни на есть царства русского владения, но нынче де дали волю писать и пересмехать знатных и за такие сатиры не наказывают…» Опубликование письма Чистосердова было очень ловким тактическим ходом. Издатель «Трутня», игно­рируя от имени Правдулюбова угрозы «Всякой всячины» в каче­стве «безделиц», одновременно устами Чистосердова подчерки­вает, что он образует единый фронт с подлинной «верхней вла­стью», которая сама «дала волю пересмехать знатных» — право литературной сатиры. Благодаря этому Новиков оказывался неуязвим: выступая с резкими отповедями против Екатерины, прикрывавшейся маской «Всякой всячины», он вместе с тем ста­вил себя под защиту той же Екатерины в ее собственном лице.

И. Новиков блестяще использует это. Сатира его становится все резче и прямее, захватывает все больший круг злободневных политических тем; наряду с этим все пренебрежительнее делается его отношение ко «Всякой всячине», которую, прозрачно пароди­руя ее название, он именует «Всяким вздором» и прямо обвиняет в литературном воровстве, в том, что она «перекрапывает на свой салтык» статьи из английского журнала «Зритель», выдавая их за свои собственные произведения. Попутно Новиков снова де­лает, все на том же эзоповском языке, смелые намеки на факти­ческую хозяйку «Всякой всячины», подчеркивая ее «неограни­ченное самолюбие» (слова, которые легко расшифровать как неограниченное самодержавие), ее стремление повелевать всем и всеми, ее требования всеобщих себе похвал.

Особенно беспокоить и раздражать императрицу должно было то, что «Трутень» был не один. В полемику о сатире и ее задачах вскоре вмешался и ряд других «внучат» «Всякой всячины», причем некоторые из них оказались на стороне Новикова. С за­щитой прямой и общественно-заостренной сатиры выступили «Смесь» и «Адская почта», Даже журнал Чулкова «И то и сио», который избегал общественно-политической тематики — «шутил около себя», выступал против сатиры «на лица» и объявил за это, следом за Екатериной, издателя «Трутня» «неприятелем всего рода человеческого»,— кончил резкими выпадами против той же «Всякой всячины».

Не ограничиваясь теоретическим изложением в связи с пись­мом «господина А.» своих взглядов на сатиру, «Всякая всячина» поспешила дать и практические образцы надлежащей, с ее точки зрения, сатиры, направленной не на «исправление» пороков, а исполненной «снисхождения» и «человеколюбия». В одном из следующих же номеров журнала было напечатано очередное «читательское» письмо, за подписью «Занапрасно ободранного». Автор письма, жалуясь на взяточничество и неправосудие подья­чих, просит у редакции средства, с помощью которого можно было бы их «перевести», «как переводят клопов, блох и всяких кровососных насекомых» (нападки на взяточничество подьячих и судейские злоупотребления также, как мы знаем, были одной из основных тем новиковской сатиры). В ответ редакция заявляла, что должность подьячего в государстве необходима, в злоупотреб­лениях же ею виноваты не столько сами подьячие, берущие взятки, сколько те, кто их «искушает» на это. И вообще, если люди будут полюбовно разрешать все возникающие между ними взаимные обиды, не надо будет обращаться и к помощи подья­чих. С резким ответом на эту скандальную заметку выступил журнал «Смесь». Указывая на стремление «бабушки» «всех пи­сателей журналов» «включить в свое племя» и в то же время «всегда ворчать на них сквозь зубы», автор статьи в «Смеси» относится к этому с большим сомнением: «Сомнение мое час от часу умножается: я рассматривал ее труды и после сличал с ее потомством, однако не находил ни малых следов, чтоб она была способна к такому детородию, ибо последние ее внучата по­разумнее бабушки, в них я не вижу таких противуречий, в каких она запуталась. Бабушка в добрый час намеряется исправлять пороки, а в блажный дает им послабление: она говорит, что подья­чих искушают и для того они берут взятки; а это так на правду походит, как то, что черт искушает людей и велит им делать злое». Издевается автор «Смеси» и над призывом «не таскаться по приказным крючкам». «Конечно, по-пустому тягаться не сы­щется охотников. Верно, если бы все были совестны и наблюдали законы, то не надобно бы было и судов, и приказов, и подьячим бы не шло государево жалованье. Но когда сие необходимо, то для чего ей защищать подьячих? Знать, что они-то истинное ее поколение». В этих словах также заключен смелый политический намек на кровную связь самодержавия с бюрократическим чи­новничьим аппаратом.

В другой статье «Смесь» выступила прямо на защиту изда­теля «Трутня», которого во «Всякой всячине» устами некоего «Тихона Добросоветова» объявили «злонравным человеком»: «Пускай злоязычники проповедуют, что вы объявили себя не­приятелем всего человеческого рода, что злость вашего сердца видна в ваших сочинениях, что вы пишете только наглую брань: это не умаляет достойную вам похвалу, но умножает». В том же журнале сатире «Всякой всячины», являющейся всего лишь «бла­городным и модным упражнением, коим увеселяются и знатные люди», сочувственно противопоставляется сатира «Трутня», кото­рая с полным сочувствием и с горячими похвалами приемлется всеми «истинными сынами отечества». С подобной же защитой сатиры «Трутня» выступает и «Адская почта». Вторя Правду- любову «Трутня», Ф. Эмин нападает на характер отвлеченного морализирования, который хочет придать сатире «Всякая вся­чина», категорически выступавшая против «стремления целить на особы», т. е. сатирического обличения определенных порочных лиц. Как видим, русская словесность в лице сатирических журна­лов действительно не только отказалась следовать за Екатери­ной, но и прямо встала в небывало смелую к ней оппозицию.

Перед лицом этого коллективного нападения императрица явно растерялась. Выдвинутая ею концепция человеколюбия, кротости и терпимости к порокам, призывы к самосовершенствова­нию, к личной добродетели, как к единственному способу побороть общественное зло, были высмеяны столь дружно и бес­пощадно, что продолжать отстаивать это и далее оказывалось решительно невозможно. Екатерина внезапно изменила принятую было ею линию. Во «Всякой всячине» неожиданно появляются статьи, не только резко обращенные против «лихоимцев» и «при­казных людей», т. е. тех самых подьячих, которых незадолго до того журнал брал под свою защиту, но и содержащие много­значительный призыв к ним «исправиться», пока еще есть время, под угрозой совершенного «истребления». Как видим, журнал снова заговорил языком, «самовластию свойственным», но на этот раз уже не по адресу «Трутня», а по адресу тех, с кем сам «Трутень» и поддерживавшие его сатирические листки 1769 г. вели упорную борьбу. Это было безусловной моральной победой Новикова. Вообще не приходится преуменьшать огромного литературно-общественного значения полемики между «Трутнем» и «Всякой всячиной». В этой полемике впервые верховная власть, по отношению к которой существовал доселе один только язык — язык дифирамба и оды,— и голос передовой демократической общественности оказались прямо противопоставленными друг другу. Мало того, Новиков, как и ге, кто его поддерживал, знали, что в борьбе со «Всякой всячиной» они не одиноки, а опираются на созданную ими и сочувствующую им читательскую аудито­рию. Отвечая на угрозы «Всякой всячины» «уничтожить ругатель­ства» «Трутня», последний со спокойной уверенностью заявлял, что его «листков» «множество носится по рукам, и так их всех ей уничтожить не можно». «Всякая всячина» неосторожно заявила, что отдает Правдулюбова на «суд публики». Издатель «Трутня» с готовностью принял это. К «суду публики» — «судьи справед­ливого» — неоднократно апеллировал и он сам. И перед лицом этого судьи журнал Новикова явно выигрывал процесс за процес­сом: замечательный успех его изданий был блестящим тому подтверждением. Наоборот, читательский интерес к журналу Екатерины угрожающе падал: первые номера «Всякой всячины» выпускались в количестве 1500 экземпляров (первый номер, раз­дававшийся бесплатно, был отпечатан даже в 1692 экземплярах); через три месяца, с 14-го номера, тираж снизился до 1000; позд­нее, в 1770 г., упал до 500, т. е. втрое; наоборот, новиковский «Трутень», начав с 600 экземпляров, с 13-го номера и до конца года стал выходить в количестве 1200 экземпляров, т. е. меньше чем за три месяца удвоил свой тираж. Все это наглядно свиде­тельствовало о том, что устами Новикова действительно загово­рило впервые проявившееся в нашей литературе передовое демо­кратическое общественное мнение. Дав изданием «Всякой вся­чины» толчок к появлению ряда других сатирических журналов, Екатерина сама вызвала такие силы, с которыми не могла спра- еиться только литературным путем. Но потерпев поражение в качестве журналиста, Екатерина, понятно, имела полную возмож­ность отыграться в качестве носительницы «верхней власти». И этой возможностью она, видимо, не преминула воспользоваться,

Уже в одном из июньских номеров «Всякой всячины» (номер от 5 июня) появляется предостерегающая редакционная заметка, недвусмысленно призывающая воздержаться от «словохотия». Затем, очевидно, последовали цензурно-полицейские меры. На это прямо указывалось в одном из августовских номеров «Трутня», в котором было помещено специальное’ сатирическое объявление: «Издателю Трутня для наполнения еженедельных листов потребно простонародных сказок и басен: ибо из присылаемых к нему са­тирических и критических пиес многих не печатают». В ноябре издание «Трутня» было приостановлено на целый месяц. А с конца 1769 г. прекращают выходить в свет и все сатирические листки, исчезнувшие так же мгновенно, как мгновенно они в начале года возникли. Из всех журналов 1769 г. вначале сохранилась одна только «Всякая всячина», которая продолжает выходить и в 1770 г. под названием «Барышок (т. е. остаток, избыток,— Д. Б.) Всякия всячины». Правда, удается добиться разрешения на продолжение издания своего журнала и Новикову, но, пови- димому, это стоило ему немалого труда (весь январь «Трутень» не выходил, и январские номера были выданы читателям сразу только в самом конце месяца) и сопровождалось рядом условий. Очевидно, одним из них было полное прекращение полемики со «Всякой всячиной», выразившееся в демонстративном изгна­нии со страниц «Трутня» того, кто эту полемику главным обра­зом и вел, т. е. Правдулюбова. В одном из первых же номеров «Трутня» 1770 г. появилась следующая весьма выразительная редакционная заметка: «Письмо г. Правдолюбова напечатано не будет. Оно задевает «Всякую всячину» и критикует господина сочинителя за то, что от критики свободно». Заканчивается за­метка словами: «Я сообщаю г. Правдолюбову, что подобных сему писем и впредь печатать не буду» (лист VII», февраля 16 дня). Отказ напечатать письмо, «задевающее «Всякую всячину», знаме­новал почти полное изменение физиономии журнала. Сатира его начинает приобретать все более невинный характер, выражаясь отныне по преимуществу в нападках на кокеток, щеголей и ще­голих, изредка на подьячих. Изменяется и эпиграф «Трутня». Из того же Сумарокова берется новый эпиграф, который носит весьма многозначительный характер: «Опасно наставленье строго, где зверства и безумства много» (перемена эпиграфа была про­изведена Новиковым уже при выпуске вторым изданием первых десяти номеров «Трутня» за 1769 г.).

Несомненно, что это «превращение» было вынужденным. Из­гнание «Правдолюбова», т. е. смелой, социально и политически насыщенной сатиры, со страниц «Трутня», очевидно, было для издателя журнала той ценой, которой только и можно было ку­пить возможность продолжения издания. Это прямо подтвер­ждается тем, что новые журналы, которые появляются в 1770— 1771 гг., почти совершенно лишены элементов сатиры, а там, где эти последние имеются, как, например, в новом журнале Чулкова «Парнасский щепетильник», они носят характер исключительно литературной сатиры. Ясно, что после новиковского «Трутня» 1769 г. общественная сатира как жанр была взята под великое подозрение «верхней власти» и, по возможности, начисто искоре­нялась ею. Но цена, которой Новиков оплатил продолжение своего издания, оказалась слишком высока: «Трутень» был спасен, но зато внутренне почти совершенно обесцветился. Весьма невыгодно сказалось это и на отношении к журналу читателей: тираж его упал с 1200 до 750 экземпляров. Сознавал все это и сам Нови­ков. В одном из номеров «Трутня» были опубликованы два читательских письма, авторы которых горько сетуют на изменение лица журнала: «Господин Трутень!» — начинается первое из них,— кой чорт! что тебе сделалося? Ты совсем стал не тот, разве тебе наскучило-, что мы тебя хвалили, и захотелося послушать, как станем бранить?» Дальше автор письма убеждает «г. нового Трутня» «преобразиться в старого», ссылаясь и на собственные выгоды журнала: «Мне сказывал твой книгопродавец, что ны­нешнего года листов не покупают и в десятую долю против прежнего. Пожалуй, послушайся меня и многих со мною; буде не так, так прощай, Трутень, навсегда». Столь же решителен в своей оценке нового «Трутня» автор второго письма. Оба эти читательские письма, подписанные обычными шуточными псевдо­нимами («Тот, кто написал» и «Услужница ваша, Не отгадаешь кто»), возможно, были составлены в самой же редакции «Трутня», но они, несомненно, выражали голос читателей журнала. Сам Новиков в редакционном ответе упоминает, что он получил еще четыре подобных же письма. Однако вернуть «Трутню» его преж­ний облик было, конечно, не EO власти его издателя. Больше того, как показало’ ближайшее будущее, «Трутень» не смог суще­ствовать даже и в таком обесцвеченном виде. Екатерина, очевидно, решила положить конец жанру общественной сатиры и даже пре­кратила с этой целью издание «прабабки» этого жанра. К концу апреля 1770 г. оборвалось издание «Всякой всячины», а в номере «Трутня» от 27 апреля прощался со своими читателями и изда­тель последнего. В шутливом тоне сообщалось, что «Трутень» умирает «с превеликой печали по кончине своих современни­ков»— «поколения еженедельных 1769 года сочинений»,— по­следним представителем которых, со смертью «Всякой всячины», он оказался. Но заканчивающее журнал «Расставание или по­следнее прощание с читателями» начинается многозначительными словами, раскрывающими истинную причину довременного пре­кращения журнала: «Против желания моего, читатели, я с вами разлучаюсь…» Насильственное прекращение «Трутня» подтверж­дается и найденным в бумагах Екатерины наброском письма от этого времени, адресованного, очевидно, к издателю «Трутня» и проникнутого резко неприязненным к нему отношением: «Гос­подин издатель! Имел я терпение до сего дня, но скучно мне становится от ваших листов» и т. д. Екатерина имела, конечно, все возможности воздействовать на издателя «Трутня» не только писанием от чужого лица писем в редакцию. И, очевидно, эти возможности были ею использованы.

Через месяц после закрытия «Трутня» Новиков попытался снова продолжить свою деятельность на поприще журналиста, приступив, как это убедительно доказывает В. П. Семенников, к изданию через подставное лицо нового ежемесячного журнала «Пустомеля». Уже во вступительной статье «Вместо предисло­вия» Новиков опять делает ряд прозрачных выпадов против «Вся­кой всячины». Не удивительно, что новый журнал после второго же номера, в котором было напечатано замечательное сатириче­ское «Послание к слугам моим» Фонвизина, внезапно и, можно думать, также не по своей воле прекратил существование.

Если домашнее задание на тему: " Полемика «Трутня»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.