Поэзия И.И. Дмитриева



В формировании Карамзиным нового сентиментального литературного направления ближайшее участие принимал Иван Иванович Дмитриев (1760—1837). Будучи старше Карамзина шестью годами, Дмит­риев раньше его начал и свою литературную деятельность. Од­нако творчество Дмитриева оформилось и приняло свойственный ему характер под влиянием именно Карамзина. Дмитриев прожил большую жизнь, пережив Пушкина: умер девять месяцев спустя. Однако литературная деятельность его в основном ограничи­вается хронологическими рамками XVIII в.: наиболее характер­ные и значительные его произведения были напечатаны в 90-е годы XVIII в.; после же 1802—1803 гг. он почти вовсе перестал писать, сделав, как и Державин, блестящую служебную карьеру, достигнув звания сенатора и министерского поста (с 1810 до 1814 г. был министром юстиции). В противоположность Карам­зину, в основном бывшему прозаиком, литературная деятельность Дмитриева протекала исключительно в области поэзии, для которой он до известной степени сделал то, что Карамзин сделал для прозы.

Как и Карамзин, Дмитриев решительно противопоставляет свою поэзию «высокой», риторической линии в литературе. Вы­пуская в 1795 г. свои стихи отдельным сборником, он демонстра­тивно, вслед за Карамзиным, называет его: «И мои безделки». Го­дом ранее, в 1794 г., Дмитриев и прямо выступает против «оди­ческого вздорословия» своей знаменитой сатирой «Чужой толк» (еще до этого он пародировал одический стиль в «Гимне во­сторгу», 1792 г.). В «Чужом толке» Дмитриев смеется над совре­менными ему слагателями хвалебных од — «нашими Пиндарами», которые «народ всё нужный, должностной» и могут заниматься литературой только в весьма тесном промежутке между служеб­ными обязанностями и светскими развлечениями. Подвергает он резкому осмеянию и служебно-практические побуждения многих одописцев, цель которых — «награда перстеньком, нередко сто рублей, иль дружество с князьком». Остро смеется сатирик и над традиционным арсеналом заштамповавшейся одической поэтики. Сатира Дмитриева направлена словно бы только против бездарно-незадачливых поэтов-одописцев. Но по существу Дмитриев скла­дывает отходную всему хвалебно-одическому жанру классицизма XVIII в. Оды будут писаться еще лет двадцать пять, тридцать после Дмитриевского «Чужого толка». Будет писать их подчас и сам Дмитриев, правда, уже в несколько иной, больше всего державинской манере. Однако с этого времени в сознании большин­ства оды становятся явно архаическим жанром. «Чужим толком» «век од», говоря словами Пушкина, кончается. В том же 1794 г. Дмитриев взамен одического жанра дает образец нового поэтиче­ского вида — стихотворение «Ермак». Подвиги исторического ге­роя - покорение Ермаком Сибири — описываются им в жанре не оды, а историко-романтической песни-баллады.

Рассказ об этих подвигах дан в форме беседы двух сибирских шаманов, горюющих об утрате их родиной своей независимости. Они клянут Ермака, но, сами того не желая, прославляют его геройство; в концовке к этому присоединяется и сам автор. Сти­хотворение начинается в типично «оссиановских» тонах.

Однако в дальнейшем Дмитриев стремится отойти от тради­ционно «оссиановских» штампов (ночь, луна, бурный поток, та­инственные образы старца и юноши), сообщить своему описанию некий «местный колорит», давая подробное и в основном этно­графически точное описание наряда шаманов и передавая в диа­логической форме их беседу, выдержанную в уныло мрачных то­нах глубокой скорби и безысходного отчаяния.

«Ермак» принадлежит к числу наиболее прославившихся у со­временников стихотворений Дмитриева. Исторически это произве­дение, действительно, было новым словом в нашей поэзии. «Стихи этой пьесы,— писал 50 лет спустя в своих пушкинских статьях Белинский,— для нашего времени и грубы, и шероховаты, и не . поэтичны; но для своего времени они были превосходны, и от них веяло духом новизны. Что же касается до манеры и тона пьесы — это было решительное нововведение, и Дмитриев потому только не был прозван романтиком, что тогда не существовало еще этого слова».

Однако по самому существу своей натуры Дмитриев менее всего был романтиком. Основной чертой его творческой личности было преобладание не сентиментального чувства или романтиче­ского воображения, а рационального начала — старого «класси­ческого» ума, даже, в еще большей степени, остроумия. По всему психическому складу Дмитриева ему были близки не английские и немецкие поэты-предромантики, которыми увлекался Карамзин, а эпигоны классицизма, представители французской «легкой» са­лонной поэзии XVIII в.— Флориан, Гишар, Легуве — «грибы, вы­росшие у корней дубов» (т. е. великих французских писателей- классиков), как именовал их Пушкин. В силу этого стилевые тенденции, заложенные в «Ермаке», дальнейшего раз­вития в поэзии Дмитриева не получили. Разработка национально- исторической темы дана им еще в двух стихотворениях: «К Волге» (1794) и «Освобождение Москвы» (1795). Эпиграф из послед­него: «Москва, России дочь любима, (Где равную тебе сы­скать...» — Пушкин взял к седьмой главе «Евгения Онегина». В первом характерны строки о Разине, одно упоминание имени которого вызывает панический ужас у «кормчего»: «Холодный пот по нем разлился, || И перст на воздухе дрожал»; «певец» же, т. е. сам Дмитриев, заслоняется от страшного призрака воспоми­наниями о победах Ивана IV и Петра I над татарами и персами. Гораздо характернее для Дмитриева написанная за два года до «Ермака» «баллада» совсем в другом роде — «Отставной вах­мистр». По свидетельству племянника поэта, в этой шуточной, почти пародийной балладе «описано истинное происшествие, слу­чившееся в Сызранском уезде в деревне Ивашевке». Один мелко­поместный дворянин, женившийся в молодых летах, был взят в качестве недоросля на военную службу. В течение двадцати­летнего отсутствия он не имел никаких известий из дому (поч­ты тогда еще не было), а вернувшись, не нашел жены. Оказа­лось, что она укрывала у себя в доме разбойников, была изоб­личена и сослана.

Эта тема была обработана Дмитриевым в форме непри­тязательно-юмористического рассказа в белых стихах, изложен­ного «простым слогом» с многочисленными элементами натурали­стической бытописи.

Начинается баллада в намеренно приподнятом и одновре­менно тут же иронически снижаемом тоне:

  • Сними с себя платочек.
  • Седая старина!
  • Да возвещу я внукам,
  • Что ты откроешь мне.

Однако поскольку под этим «платочком» бабушки «седой ста­рины» оказывается нечто совсем не высокое и менее всего поучи­тельное, подобное начало приобретает характер почти пародии, сатирически обращенной по адресу любителей патриархального старого быта:

  • Я вижу чисто поле;             Трюх-трюх, а инде рысью,
  • Вдали ж передо мной          Под шляпой в колпаке,
  • Чернеет колокольня,             В замасленном колете.
  • И вьется дым из труб,         С котомкой в тороках?
  • Но кто вдоль по дороге,      Палаш его тяжелый,
  • На голом рыжаке                  Тащась, чертит песок.

Подъезжая к родным местам, «бывший вахмистр Шемігинского полку» раздумывает о встрече с покинутой им в молодости супругой:

  • Завидя ж дым в деревне,     И вот уж он въезжает
  • Растаял пуще он;                  На свой господский двор.
  • Тогдашний день субботу    Но что, ах! в нем находит?
  • И баню вспомянул               Его ль жилище то?
  • «Любезная хозяйка! —        Лубки прибиты к окнам,
  • Ворчал он про себя: —        А на дверях запор;
  • Помешкай на минуту,         Не видно в целом доме
  • И будешь ты сам-друг».      Ни курицы живой;
  • Уж витязь наш проехал       Все тихо! — лишь на кровле
  • Околицу с гумном —          Мяучит тощий кот.

Навстречу вахмистру спускается с крыльца его старый дворо­вый слуга, «лысый Терентьич»:

  • Друг друга вмиг узнали —
  • И тот. и сей завыл.
  • «Терентьич! где хозяйка?» —
  • Помещик вопросил.

Терентьич рассказывает барину грустную повесть о его Груняше, державшей «пристань недобрым молодцам». Однако все кончается самым буднишним образом:

  • Несчастный муж поплакал,
  • Потом, вздохнув, пошел
  • К Терентьичу в избушку
  • И с горести лег спать.
  • Сей витязь и поныне,
  • Друзья! еще живет;
  • Три года как в округе
  • Он земским был судьей.

Эта все собой проникающая буднишность, сказывающаяся и в разработке фабулы, и в языке, и в общем тоне повествования, и в описаниях (вплоть до тощего кота, одиноко мяукающего на кровле,— черта почти гоголевского пейзажа!) была в нашей поэ­зии XVIII в. явлением столь же новым и небывалом, как и ро­мантическая риторика «Ермака». В какой-то степени это пред­восхищало не только «низкую природу» иных пушкинских описа­ний, но и прямо манеру будущей натуральной школы. Пушкин сочувственно припоминает эту «прекрасную балладу» Дмитриева в своем «Станционном смотрителе», сравнивая Симеона Вырина с «усердным Терентьичем». Не удивительно, что «Отставной вах­мистр» был с недоумением встречен большинством современни­ков, один из которых критически назвал его «рифмопрозаическим творением». Мало того, сам Дмитриев, очевидно, в связи с этим, счел нужным придать своей «балладе» другое, как бы не только объясняющее, но и оправдывающее ее необычный тон и характер заглавие «Карикатура» и подвергнул ее при переизданиях очень значительной стилистической переработке, стремясь, по наблюде­ниям акад. В. В. Виноградова, придать ей более «элегантный» стиль, снять «грубость и фамильярность обиходных, устных выра­жений». В том же направлении настойчиво перерабатывает он и ряд других своих стихов Но и «Отставной вахмистр», при всей характерности его для Дмитриева, не является типичным для него произведением. В основном творчество Дмитриева, как уже сказано, пошло по линии «легкой» салонной поэзии, которой он обычно сообщает некий условный сентиментально-элегический налет. Излюбленными жанрами Дмитриева становятся жанры басни, послания, любовной песни-романса, всякого рода аль­бомных безделушек (эпиграмм, мадригалов, надписей и т. п.), наконец, шутливой стихотворной повести-«сказки». Особенно славились у современников басни, любовные романсы и сказки Дмитриева.

Поэт и критик Мерзляков так определил эволюцию басен в нашей литературе XVIII в.: «Сумароков нашел их среди про­стого, низкого народа; Хемницер привел их в город; Дмитриев отворил им двери в просвещенное, образованное общество, отли­чающееся вкусом и языком». Действительно, продолжая линию Хемницера, Дмитриев не только лишил свои басни сумароковской нарочитой вульгарности, но и прямо привел их в дворянскую го­стиную, заставив своих басенных зверей изъясняться по-карамзински выработанным «новым слогом» светского общества. Басни Дмитриева оправлены в форму легкого моралистически окрашен­ного салонного сказа, подчас, подобно карамзинским повестям, прямо обращенного к друзьям автора. Вот, например, начало басни «Заяц и перепелиха»:

  • Как над несчастливым, мне кажется, шутить?
  • Ей-богу, я и сам готов с ним слезы лить;
  • И кто из нас, друзья, уверен в том сердечно,
  • Что счастлив будет вечно?
  • Послушайте! Я вам пример на то скажу.
  • С перепелихою жил заяц чрез межу...

Но при несомненном и крупном — в отношении языка и стиха — литературном достоинстве басен Дмитриева они лишены того, что составляет основное качество басенного творчества его младшего современника, Крылова,— народности. Именно это за­ставляло Пушкина энергично заявлять, что все басни Дмитриева «не стоят одной хорошей басни Крылова».

Огромным успехом пользовались и сентиментально-любовные песенки Дмитриева — жанр, уже разрабатывавшийся до него Ю. А. Нелединским-Мелецким (1752—1828). Некоторые из них Дмитриев стремился создавать на «простонародной» фольклорной — основе. Издан был им, по следам Чулконп, и «Карманный песенник, или собрание лучших светских и проскжнродпы песен». Однако в отношении последних он действовал метолом Богдановича (вспомним собрание пословиц последнего), шачп тельно подработав их на салопный лад. Сентиментально-любов­ные романсы самого Дмитриева о стенающих сизых голубочках, умирающих от тоски по своим голубкам («Стонет сизый голубо­чек»), или о крепостных Парашах, своим пением и пляской услаждающих чувства поместных эстетов («Пой, скачи, кружись, Параша!»), так же далеки от подлинных народных песен, как далеки описания карамзинской «Бедной Лизы» от реального кре­стьянского быта.

Никакого отношения к подлинному народному творчеству не имеют. «Модная жена» — сатирико-бытовой анекдот на тему о ловкой светской моднице и ее до­верчивом рогоносце-супруге. Но анекдот этот облечен в форму легкого и изящного шутливого стихотворного рассказа, рисующего не мифологическую историю любви Амура и Психеи, что имеем мы в «Душеньке» Богдановича, а картины повседневной жизни светского общества.

В сближении поэзии и повседневности, равно как в превос­ходно выработанном Дмитриевым, гладком и шутливо-изящном разговорно-поэтическом слоге, подготовившем слог Батюшкова, князя Вяземского и др., заключается одно из основных дости­жений его литературно-поэтической деятельности. «Дмитриев не был поэтом в смысле лирика,— пишет о нем Белинский,— но его басни и сказки были превосходными и истинно-поэтическими про­изведениями для того времени. Песни Дмитриева нежны до при­торности,— но таков был тогда всеобщий вкус... Вообще в стихо­творениях Дмитриева, по их форме и направлению, русская поэ­зия сделала значительный шаг к сближению с простотою и естественностью, словом — с жизнью и действительностью: ибо в нежно-вздыхательной сантиментальности все же больше жизни и натуры, чем в книжном педантизме». Белинским дана здесь точная оценка исторического значения Дмитриева. И недаром, анализируя «Евгения Онегина», он же припоминает (конечно, подчеркивая всю колоссальную разницу между двумя этими произведениями) именно «Модную жену» Дмитриева, о ко­торой с похвалой отзывался и сам Пушкин.

Если домашнее задание на тему: " Поэзия И.И. ДмитриеваШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.