Победно-патриотические оды Г. Державина



В творчестве Державина нашла замечательное выражение героика его времени. Державин был пылким русским патриотом. Патриотизм, по сло­вам Белинского, был его «господствующим чув­ством». Вместе с передовой сатирической журналистикой (журналами Новикова и позднее Крылова), вместе с Фонвизиным Державин резко восставал против «галломании» — рабского под­ражания придворных и высших дворянских кругов иноземцам. «Французить нам престать пора, но Русь любить!» — энергично восклицал он. И Державин любил Русь. Жизнь Державина про­ходила в эпоху дальнейшего роста Русского государства, решив­шего в это время в свою пользу ряд «вековых споров» и герои­чески отстоявшего себя от поползновений иноземных захватчи­ков. В 1760 г., когда Державину исполнилось 17 лет, русские войска, за год до того наголову разбившие крупнейшего западно­европейского полководца того времени прусского короля Фрид­риха II при Кунерсдорфе, заняли столицу Пруссии Берлин. На глазах 70-летнего Державина прошла народная Отечественная война 1812 г. Державин был свидетелем неслыханных успехов русского оружия: побед Румянцева во время первой турецкой войны, взятия во время второй турецкой войны Суворовым, про­славившим себя годом ранее победами при Фокшанах и Рым- нике, крепости Измаил, его же побед в Польше, позднее — бле­стящих побед в Италии, небывалого в военной истории по герои­ческому преодолению трудностей перехода русских войск под водительством того же Суворова через Альпы. «Мы тогда были оглушены громом побед, ослеплены блеском славы»,— писал об этой поре Белинский. Героическая мощь, ослепительные военные триумфы России наложили печать на все творчество Державина, подсказали ему звуки и слова, исполненные подоб­ного же величия и силы. И в человеке превыше всего ценил он «великость» духа, величие гражданского и патриотического (в его понимании этих слов) подвига. «Великость в человеке бог!» — восклицал он в одном из ранних своих стихотворений («Ода на великость»). И это проходит через всю его поэзию. Недаром Го­голь склонен был считать его «певцом величия» по преимуществу. «Стоит пробежать его «Водопад»,— пишет Гоголь,— где, кажется, как бы целая эпопея слилась в одну стремящуюся оду. В «Водо­паде» перед ним пигмеи другие поэты. Природа там как бы выс­шая нами зримой природы, люди могучее нами знаемых людей, а наша обыкновенная жизнь перед величественной жизнью, там изображенной, точно муравейник, который где-то далеко колы­шется вдали». «Все у него величаво,— продолжал Гоголь,— вели­чав образ Екатерины, величава Россия, озирающая себя в осьми морях своих; его полководцы — орлы». Действительно, блестящие победы русского оружия находят в Державине вдохно­венного барда. В победных одах он в значительной степени воз­вращается даже к столь решительно в свое время отвергнутой им поэтике «громозвучной» ломоносовской оды. Ода «На взятие Измаила» и прямо снабжена эпиграфом из Ломоносова. Торже­ственная приподнятость тона, патетика словаря и синтаксиса, грандиозность образов и метафор — таковы основные «ломоно­совские» черты победных од Державина. С извержением вул­кана, с «черно-багровой бурей», с геологическим катаклизмом — «последним днем природы» — сопоставляет поэт взятие русскими крепости Измаил, которая считалась неприступной. Подобные же образцы грандиозной батальной живописи дает Державин и в других своих победных одах. С воодушевлением рисует он мощ­ные и величавые образы полководцев эпохи во главе с «вождем бурь полночного народа» — Суворовым. «Кем ты когда бывал по­беждаем. Всё ты всегда везде превозмог»,— торжествующе во­склицает поэт о Суворове. Длинный ряд державинских стихотво­рений, посвященных Суворову и упоминающих о нем («На взятие Измаила», «На взятие Варшавы», «На победы в Италии», «На переход Альпийских гор», «На пребывание Суворова в Тавриче­ском дворце», «Снигирь» и многие другие), слагается в гранди­озный поэтический апофеоз беспримерной воинской славы ве­личайшего из полководцев. Знаменательно при этом, что с осо­бенной любовыо подчеркивает Державин в «князе славы» Су­ворове черты, роднящие его с народом: непритязательность в быту, простоту в обращении, живую связь взаимного доверия, дружбы и любви между полководцем и идущими за ним на все солдатами.

В отчаянии, что «львиного сердца, крыльев орлиных нет уже с нами», Державин в стихах, вызванных смертью Суворова, го­рестно вопрошает:

  • Кто перед ратью будет, пылая,
  • Ездить на кляче, есть сухари,
  • В стуже и в зное меч закаляя,
  • Спать на соломе, бдеть до зари,
  • Тысячи воинств, стен и затворов
  • С горстью Россиян всё побеждать?

Художественно подчеркивая глубокую народность Суворова, Державин воображает его в характерном облике эпического «вихря-богатыря» русских народных сказок. Постоянно указы­вая на беспощадность Суворова к врагам родины, Державин вместе с тем всегда отмечает в нем и черту русского националь­ного великодушия, милости к «малым сим» — к слабым тростин­кам. Вообще в своих победных одах Державин — и это замеча­тельная их особенность — не ограничивается воспеванием только великих вождей и полководцев. Вождям соответствуют их герой­ские рати — «русски храбрые солдаты, в свете первые бойцы». Первый тост в застольной воинской песне Державина «Заздрав­ный орел», написанной, как он сам поясняет, «в честь Румян­цева и Суворова», поэт провозглашает за «русских солдат»:

  • О! иснолать, ребяты,
  • Вам, русские солдаты,
  • Что вы неустрашимы,
  • Никем непобедимы:
  • За здравье ваше пьем!

Больше того, в ряде стихов Державина из-за создаваемых им колоссальных образов полководцев — Репнина, Румянцева, Су­ворова — как бы выступают еще более безмерно могучие очерта­ния «твердокаменного Росса» — всего русского народа. Именно народ, народный дух и народные крепость и сила спасали страну в годины наиболее тяжких исторических испытаний — во время монгольского ига, кровавых оборонительных войн XVII в. Вот как, например, рисует Державин в оде «На взятие Измаила» свержение монгольского ига, когда русский народ «три века» «лежал» один, всеми оставленный и покинутый, в страшном, близ­ком к смерти сне:

  • Лежал он во своей печали,           Где есть народ в краях вселенны,
  • Как темная в пустыне ночь;           Кто б столько сил в себе имел:
  • Враги его рукоплескали,                Без помощи, от всех стесненный,
  • Друзья не мыслили помочь,           Ярем с себя низвергнуть смел
  • Соседи грабежем алкали;                И вырвав бы венцы Лавровы,
  • Князья, бояре в неге спали             Возверг на тех самих оковы,
  • И ползали в пыли, как червь!        Кто столько свету страшен был?
  • Но бог, но дух его великий            О Росс! твоя лишь добродетель
  • Сотряс с него беды толики,—        Таких великих дел содетель,
  • Расторгнул лев железну вервь!..    Лишь твой Орел Луну затмил.

Не «князьям и боярам», а именно «всему русскому народу», как поясняет сам Державин в примечаниях к той же оде, обя­зана своими величественными победами и современная поэту Россия. И Державин не устает славить в своих стихах «великий дух» русского народа, российскую доблесть и силу, которой «нет преград»: «Чья Россов тверже добродетель? Где больше духа высоты?» — постоянно спрашивает себя поэт и неизменно ри­суемыми им живыми картинами и образами русской доблести отвечает: ничья и нигде. Вот русские воины, зная, что «слава тех не умирает, кто за отечество умрет», со спокойной твердостью и с «сияющей душой», молча и непреодолимо движутся на непри­ступные твердыни Измаила:

  • Идут в молчании глубоком,
  • Во мрачной, страшной тишине;
  • Собой пренебрегают, роком;
  • Зарница только в вышине
  • По их оружию играет,
  • И только их душа сияет,
  • Когда на бой, на смерть идет.
  • Уж блещут молнии крылами.
  • Уж осыпаются громами;
  • Они молчат,— идут вперед.

Вот они же, ведомые Суворовым, победоносно переваливают через Альпийские льды и снега, через непроходимые горные по­токи и крутые теснины, заполненные притаившимся и смертонос­ным врагом: «Но Россу где и что преграда?» — гордо вопрошает Державин, перекликаясь с соответствующим местом «Оды на взятие Хотина» Ломоносова.

Победы России — грозное предупреждение ее недругам. В сти­хах, посвященных победам в 1807 г. атамана донских казаков Платова и озаглавленных «Атаману и войску Донскому», Дер­жавин, с законной национальной гордостью оглядываясь на слав­ное прошлое Русской земли, вопрошает:

Был враг Чипчак — и где Чипчаки? Был недруг Лях — и где те Ляхи? Был сей, был тот: их нет; а Русь?.. Всяк знай, мотай себе на ус.

Последняя строка явно адресована Наполеону, неизбежное паде­ние которого, если он отважится вторгнуться в Россию, Держа­вин проницательно предсказывал еще за несколько лет до войны 1812 г. Уже в старческих своих стихах «Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества» слабеющей рукой набра­сывает Державин замечательную характеристику русского народа:

  • О Росс! О добльственный народ,
  • Единственный, великодушный,
  • Великий, сильный, славой звучный,
  • Изящностью своих доброт!
  • По мышцам ты неутомимый,
  • По духу ты непобедимый,
  • По сердцу прост, по чувству добр,
  • Ты в счастьн тих, в несчастьи бодр…

Еще Ломоносов в своих одах проводил резкую грань между войнами хищническими, порожденными стремлением к захвату чужих областей, к порабощению других народов, и войнами обо­ронительными, вызванными необходимостью защитить свою страну. Историческую миссию России он видел в том, чтобы нести народам мир — «тишину». Эта же нота настойчиво звучит у Державина, считающего «проповедь мира миру» одной из ос­новных своих заслуг как поэта («Лебедь»), В оде «На переход

Альпийских гор» поэт, обращаясь к народам Европы, восклицает: «Воюет Росс за обще благо, за свой, за ваш, за всех покой». Конкретно-политическая наполненность и обращенность этого и подобных ему лозунгов и деклараций определена и ограничена условиями исторической действительности, классовой природой и отсюда «пестрой смесью мыслей» поэта. В частности, в данном случае «общее благо» и «покой» он связывает с поражением французской революции. По Державин, как и Ломоносов, сумел в то же время почувствовать и сформулировать здесь бескоры­стие, героическое великодушие русского народа, не стремящегося к захватам и завоеваниям, но умеющего грудью стать на защиту родины. Равным образом в слово «Росс» и даже в выражение «весь русский народ» Державин, скорее всего, вкладывал классово-ограничивающее содержание, прежде всего и больше всего разумея под этим «росское множество дворян». Так, строка его об Екатерине II — «свободой бы рабов пленила» — могла бы подать повод к самым произвольным толкованиям, если бы у нас не было прямого свидетельства самого поэта, что он разумел ею не что иное, как «Манифест о вольности дворянства». Но объек­тивное звучание победно-патриотических стихов Державина, в осо­бенности в сознании последующих поколений, несомненно, было гораздо шире смысла, вкладывавшегося в них самим автором.

Если домашнее задание на тему: " Победно-патриотические оды Г. ДержавинаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.