«Педагогическая поэма» А. Макаренко



Главной книгой А. Макаренко стала «Педагогическая поэма». Ее философско-этическая сущность состоит в преодолении коллизии человеческо­го отчуждения. Автор глубоко и всесторонне прослежи­вает, как отторгнутые прежним обществом люди посте­пенно включаются в общий процесс созидания. Но происходит это очень нелегко и непросто.

Хронологически события, описанные на страницах «Педагогической поэмы», охватывают время с 1920 по 1928 г. Это были переломные годы в судьбе молодого государства, преодоление огромных трудностей в эко­номике страны, перестройка духовного мира людей на новых идейно-нравственных началах. Эти процессы, совершаемые неравномерно, затрагивающие то значи­тельные массы людей, то отдельные группы и лично­сти,— в центре пристального изучения писателя-педа­гога. Грандиозный, еще никем и никогда не пережитый социальный эксперимент положил в основу своего ро­мана автор «Педагогической поэмы».

Новую работу начинал Макаренко в невероятно тяжелых условиях с горсткой воспитателей-энтузиа­стов. Воспитанники были из числа тех, кто категориче­ски отрицал «не только нашу педагогику, но и всю человеческую культуру» (так писал позднее Макарен­ко). Вот почему первое время жизнь в колонии была «печальной и жуткой», а для директора и воспитате­лей — «не только месяцами отчаяния и бессильного напряжения», но и периодом «поисков истины».

Спасали Макаренко неиссякаемый заряд энергии, смелость на непроторенных путях педагогической науки и удивительное жизнелюбие, щедрость души, бесконеч­ный запас юмора. Именно искусство комически изобра­зить печальное и драматическое, осветить светом тон­кой иронии нелегкую жизненную ситуацию, а где нужно и прибегнуть к едкому сарказму — все это способство­вало преодолению полосы отчаяния. Достаточно пе­речитать страницы, на которых показаны первые меся­цы становления колонии,— с их бессонными ночами и тревожными днями, с оборванной и вечно голодной толпой колонистов,— как станет ясно, что именно до­брота, бесстрашие и юмор помогли тогда выстоять.

«…Зимой двадцать первого года колония очень мало походила на воспитательное учреждение. Изодранные пиджаки, к которым гораздо больше подходило блатное наименование «клифт», кое-как прикрывали человече­скую кожу; очень редко под «клифтами» оказывались остатки истлевшей рубахи. Наши первые воспитанники, прибывшие к нам в хороших костюмах, недолго выде­лялись из общей массы: колка дров, работа на кухне, в прачечной делали свое, хотя и педагогическое, но для одежды разрушительное дело.

К марту все наши колонисты были так одеты, что им мог бы позавидовать любой артист, исполняющий роль мельника в «Русалке».

Революция сделала главное — создала социально- этические предпосылки, вооружила оптимизмом. С чего же начал свою деятельность Макаренко? «Вы должны быть хозяевами»,— говорит он колонистам. За бортом колонии оставались и заведенные на ее членов уголов­ные дела, и официальные наименования — «беспризор­ники», «преступники». Человек — вот что интересует Макаренко. Сквозь напластования и коросту открывать человеческое в человеке, пробуждать инициативу, са­мостоятельность, мобилизовать глубинные резервы ду­ши. «Человек должен уважать себя, должен быть силь­ным и гордым»,— звучало совсем по-горьковски обра­щение Макаренко к разношерстной толпе «пасынков старого человечества».

Одна из начальных глав книги называется «Дела государственного значения». Именно дела — патрули­рование дороги, охрана государственного леса от по­рубщиков, кампания по изъятию самогонных аппаратов у селян — придавали колонистскому существованию интерес, возвышали воспитанников в собственных гла­зах. «Селянам мы ковали лошадей, натягивали шины, ремонтировали плуги. С незаможников мы брали поло­винную плату, и это обстоятельство сделалось отправ­ным пунктом для бесконечных дискуссий о социальной справедливости и социальной несправедливости».

«Не столько моральные убеждения и гнев,— заме­чает автор,— сколько вот эта интересная и настоящая деловая борьба дала первые ростки хорошего коллек­тивного тона».

Этому заданию писатель подчиняет композицию «Педагогической поэмы». Каждая из трех частей книги посвящена этапам становления и мужания социалисти­ческого коллектива.

Первая часть «Поэмы» воссоздает начальные по­иски путей, период мучительного и трудного рождения коллектива. Идет, казалось бы, будничная и рядовая работа (ремонт полуразрушенных помещений, расчи­стка территории, сельскохозяйственная сезонная рабо­та), но вместе с ней совершаются глубинные процессы преображения человека. Все здесь было новым и нелег­ким. Предстояло произвести решительный переворот в самой малоподвижной и трудно поддающейся переме­нам области: в психологии, быту, нравах колонистов. И это получалось, ибо многое определялось самим настроем и ритмом жизни: «…было весело и звучно от постоянного рабочего напряжения, от неизбывной ра­бочей заботы… от струнного звона сосен, от солнца и молодости».

Во второй части «Педагогической поэмы» читатель становится свидетелем интересной деятельности сло­жившегося содружества воспитанников. Автор показы­вает не только этическое, но и эстетическое совершен­ствование человеческих натур. Это продуманная систе­ма развлечений и отдыха, ибо остро встает проблема свободного времени. Самодеятельный театр становится праздником духовного раскрепощения личности.

Третья часть «Поэмы» посвящена изображению по­беды сильного, высокосознательного коллектива над хаосом и стихией запущенной колонии Куряжа. Отныне организатором новой жизни выступает сам коллектив. И выясняется, что анархизм и распущенность отнюдь не синонимы действительной свободы и подлинных прав человека.

История колонии — это художественный очерк важ­нейших социально-нравственных тенденций той поры. Формирование коллектива на новых, социалистических началах совпадает в основных чертах с эволюцией общества Страны Советов — от аскетизма и суровых тягот эпохи «военного коммунизма» через трудные ис­пытания нэповского времени к развернутому наступле­нию социализма по всему фронту.

Советская действительность питала оптимистиче­ское мироощущение Макаренко. Отсюда в «Поэме» мажорный тон, постепенно нарастающий от первой части книги к ее финалу, посвященному эпизодам заво­евания и преображения Куряжа. Разумеется, это не умалило суровой правды произведения, на страницах которого воссоздан многолетний процесс перевоспита­ния колонистов — борьба с индивидуалистической, рваческой, потребительской моралью, вытравление из душ юных правонарушителей пагубного посева про­шлого, развенчание ложной романтики блатного мира. Не воровать, а оборонять от воров и расхитителей социалистическую собственность, не обижать слабых, а защищать их — вот, оказывается, в чем состоит ис­тинное благородство. Постепенно из слабо дифферен­цированной массы выделяются неповторимые человече­ские характеры: инициативный и честный Бурун, жиз­нелюбивый правдоискатель Вершнев, предприимчивый Таранец. Особенно мастерски выписаны характеры Задорова, Карабанова, Лаптя. Эти персонажи проходят сквозь все повествование; именно их энергия, делови­тость, убежденность завоевывали симпатии окружаю­щих, на них равнялись остальные воспитанники.

Однако пришло это не сразу. Даже Задоров, кото­рый был «из интеллигентной семьи… правильно гово­рил, его лицо отличалось той молодой холеностью, какая бывает только у хорошо кормленных детей», вначале оказывает холодно-бешеное сопротивление любым педагогическим усилиям. Перелом наступает после первой рубки леса, когда именно Задоров при­знается доверительно Макаренко: «Мы не такие пло­хие, Антон Семенович! Все будет хорошо. Мы пони­маем…»

И они понимали: «Бедность, доведенная до по­следних пределов, вши и отмороженные ноги не ме­шали… мечтать о лучшем будущем». Ставка дела­лась на мечту. Красота человеческая, возвышающая любовь, высокое чувство доверия постепенно меняли рельеф ребячьей души. Не случайно тому же Задорову Макаренко вручал личное оружие, когда воспи­танники выходили на охрану дороги.

Создавая образы колонистов, писатель редко об­ходится без краткого словесного портрета, оттеняя в фигуре героя, может быть, и далекой от внешней привлекательности, непременно какие-то располага­ющие черты характера. Но вот портрет Карабанова, человека и внешне красивого: «Он неотразимо ярок, грациозен и, как всегда, чуточку позирует. От него веет выдержанной в степях воловьей силой, и он как будто ее нарочно сдерживает». Однако по-настояще­му характер раскрывается в поступках, в действии. Писатель показывает Карабанова в общении с ре­бятами, с сельскими жителями, на работе и дома: «Карабанов во время работы умел размахнуться ши­роко и со страстью, умел в работе находить радость и других заражать ею. У него из-под рук буквально рассыпались искры энергии и вдохновения. На лени­вых и вялых он только изредка рычал, и этого было достаточно, чтобы устыдить самого отъявленного ло­дыря».

Если образ Задорова выдержан в строго реалисти­ческих тонах, порой о нем говорится даже несколько суховато-деловито («как всегда застенчиво поспешил спрятать эмоцию»), то, рисуя Карабанова, писатель не жалеет лирически-взволнованных эмоций, романтиче­ских красок. Незабываема сцена, изображающая акт высокого доверия Макаренко к своему воспитаннику. Подучив в городе большую сумму колонистских денег, Карабанов, вооруженный револьвером, скачет на ло­шади по безлюдной дороге, готовый к отпору грабите­лям. Ему кажется, что он как сказочный рыцарь, борю­щийся за справедливость, как герой из легенды — благородный и всемогущий. По возвращении он бежит к Макаренко:

« — Если бы вы знали! Если бы вы только знали! Я ото дорогою скакав и думаю: хоть бы бог был на свете. Хоть бы бог послал кого-нибудь, чтоб ото лесом кто-нибудь набросился на меня… Пусть бы десяток, чи там сколько… я не знаю. Я стрелял бы, зубами кусав бы, рвал, как собака, аж пока убили бы… И знаете, чуть не плачу. И знаю ж: вы отут сидите и думаете: чи привезет, чи не привезет? Вы ж рисковали, правда?

Ты чудак, Семен! С деньгами всегда риск. В ко­лонию доставить пачку денег без риска нельзя. Но думаю так: если ты будешь возить деньги, то риска меньше. Ты молодой, сильный, прекрасно ездишь вер­хом, ты от всяких бандитов удерешь, а меня они легко поймают.

Семен радостно прищурил один глаз: Ой, и хитрый же вы, Антон Семенович!»

Стилевая палитра Макаренко-художника много­цветна. Он может в простой улыбке подметить целую гамму человеческих переживаний: и гордость, и радость, и любовь, и уверенность героя в себе. Редким даром переводить драматические ситуации в комиче­ские, разряжать смехом и шуткой напряженное поло­жение наделен колонист Лапоть. Юмор его поистине неистощим, нет, казалось, таких трудных моментов, из которых он не мог бы найти неожиданно-остроумный выход. Но он не только балагур и пересмешник. Когда старая гвардия колонистов (Задоров, Бурун, Карабанов) уходят на рабочие факультеты институтов, именно Лапоть как один из лучших воспитанников второго поколения становится вожаком молодежи.

В «Педагогической поэме» приемами сочной живо­писи воссозданы характеры тех, кто повседневно обща­ется с ребятами. Тут и незабываемый Калина Ивано­вич — строгий, но лукаво-добродушный заведующий хозяйством, продолжающий линию известных персона­жей русской классики (от пушкинского Савельича до Смурого — угрюмоватого, но душевно доброго настав­ника Алеши из автобиографической повести М. Горь­кого); и графически четко очерченный образ агронома Шере, в облике которого просвечивают черты гончаровского Штольца и типичных русских интеллигентов, представленных в «Инженерах» Н. Гарина-Михайлов­ского или в ряде повестей и романов А. Толстого.

При этом если образ Калины Ивановича раскры­вается посредством объективированного авторского анализа, то Шере дан преимущественно через при­зму восприятия самих ребят. А чтобы образ не по­лучился маловыразительным, восхищение юных на­блюдателей корректируется легкой, почти не ощути­мой авторской иронией.

«Мы пригласили агронома… Шере был сравни­тельно молод, но тем не менее умел доводить коло­нистов до обалдения своей постоянной уверенностью и нечеловеческой работоспособностью. Колонистам представлялось, что Шере никогда не ложится спать. Просыпается колония, а Эдуард Николаевич уже ме­рит поле длинными, немного нескладными, как у по­родистого молодого пса, ногами. Играют сигналы спать, а Шере в свинарне о чем-то договаривается с плотником. Днем Шере одновременно можно было видеть и на конюшне, и на постройке оранжереи, и на дороге в город, и на развозке навоза в поле; по крайней мере, у всех было впечатление, что все это происходит в одно и то же время, так быстро пе­реносили Шере его замечательные ноги».

Естественно, что совершенное знание дела, душев­ный подъем, горение на работе не могли не вызвать «сдержанного восторга». С образом Шере в сознании ребят стали ассоциироваться высшие ценности: «уве­ренное и четкое знание, уменье, искусство, немногосло­вие и полное отсутствие фразы».

«Педагогическая поэма» — не только история де­сятков и сотен юных человеческих судеб. Вместе с тем это и автобиографическое повествование о педагогиче­ских исканиях, о большом и благородном труде воспи­тателя человеческих душ. Убедительно раскрыто писа­телем обогащение педагогической деятельности опытом социалистического бытия. А. Макаренко не скрывает ошибок и срывов на трудном, новом пути воспитания молодежи. Сатирически беспощадно высмеяны писате­лем ложные концепции шаблонной педагогики; гротеск­но-комичны отрицательные персонажи, такие, как дамы «соцвоса», Дерюченко и Родимчик, догматик и схоласт профессор Чайкин.

Сюжет «Поэмы» развертывается в рамках строгой хронологии. Вместе с тем книге присущ редкий для произведений такого сюжетно-композиционного по­строения динамизм, обусловленный непрерывностью внутреннего роста и интенсивностью изменения ха­рактеров основных героев.

Почему книга названа А. Макаренко «поэмой»? Разные ответы давались на этот вопрос. Говорили о насыщенности повествования страстностью и ли­ризмом, отмечали необычайную мажорность тона произведения. Все это верно, хотя и неполно переда­ет новаторский почин писателя. Видимо, необходимо учитывать всю совокупность особенностей этого про­изведения, совмещающего строгую аналитичность с взволнованно-поэтическим вйдением жизни, повес­твовательное начало и лирико-субъективную линию, едкую сатиру и главенствующую в книге жизнеут­верждающую тональность.

Слово «педагог» трактуется в произведении не как синоним слова «преподаватель», но как наставник жиз­ни. Так соединились в заглавии самого значительного произведения Макаренко понятия из двух различных сфер — прикладной (социально-нравственной) и соб­ственно эстетической. Так возник сплав конкретной практики и большого искусства — высокий образец со­ветского романа воспитания.

А. Макаренко понимает, что «нужно нового челове­ка по-новому делать…». Но как? Прежняя педагогиче­ская наука в этом была бессильна помочь. Вспоминая толстые фолианты, писатель с горечью признается: «Сколько тысяч лет она существует! Какие имена, ка­кие блестящие мысли: Песталоцци, Руссо, Наторп, Блонский! Сколько книг, сколько бумаги, сколько сла­вы! А в то же время пустое место, ничего нет, с одним хулиганом нельзя управиться, нет метода, ни инстру­мента, ни логики, просто ничего нет».

Каждый день жизни педагогического коллектива колонии «вмещал в себя и веру, и радость, и отчаяние». Надлежало, используя основы и преимущества социа­листической общественной системы, строить на этом фундаменте здание новой педагогической науки. Педа­гоги колонии не только учили своих воспитанников, но готовили их к созданию новой жизни, формировали социалистическое мироощущение. Анархистскому свое­волию, потребительской философии, культивировав­шимся в преступном мире подростков, противостояла концепция ответственности человека перед собой и об­ществом. Если прежние условия жизни приводили к ни­велированию личности, к подавлению лучших стимулов человеческой натуры, то в новых делалось все для ее развития.

Основными слагаемыми новой педагогической сис­темы стали требовательность, доброжелательность, юмор. Мастерское владение педагога оружием иронии не только неоднократно выручало из, казалось бы, безнадежных ситуаций, но и окрасило страницы книги в особо теплые тона. Главное лекарство, с помощью которого лечил Макаренко души своих ребят,— целе­направленный труд. Более того, Макаренко стремился, чтобы колонисты поняли, что их труд направлен в русло большой созидательной работы всей страны.

Не случайно так много места в «Поэме» отведено трудовым картинам. Превосходно, например, описана сцена молотьбы. В общей симфонии стука машин, гомо­на колонистов, «сутолоки смертей многих и многих снопов» автор выделяет одну мажорную ноту «радост­ной человеческой усталости». Труд из повинности, из скучной обязанности становится первейшей духовной потребностью. Именно в трудовом процессе раскрыва­ются героика и поэзия, столь необходимые впечатли­тельным детским натурам.

С самого начала революция поставила своей целью формирование гармоничной личности. Много сложного, трудного, противоречивого было на этом пути. Разны­ми подходами отмечено решение этого вопроса и в ли­тературе.

Чеховская мечта о человеке, у которого «должно быть все прекрасно», практически реализуется в «По­эме». Даже выступления самодеятельного театрального коллектива колонистов осмыслены в этой этической и эстетической перспективе. Потому так вдохновенно играют ребята, таким блеском светятся их глаза.

Творческая практика А. Макаренко и Н. Островско­го подтверждает богатство и многообразие искусства социалистического реализма. Даже в рамках одной жанровой разновидности романа воспитания может быть несколько оригинальных художественно-эстетиче­ских решений.

Так, например, основное свойство романа «Как за­калялась сталь» — интегральность, стремление сделать одного героя обобщением целого поколения, даже эпо­хи. Это обстоятельство подчеркнуто использованием общей для той поры символики, тесно слитой с судьбой и фигурой Павла Корчагина. В «Педагогической поэме» все определяет аналитичность, что отражено и в поэтической символике книги, вырастающей пре­жде всего из конкретной практики колонии имени М. Горького.

Если домашнее задание на тему: " «Педагогическая поэма» А. МакаренкоШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.