Отношение Пушкина к Карамзину



В условиях широкого политического движения в обществе накануне декабрьского восстания, историческое повествование Карамзина порою подвергалось переосмыслению в аспекте современности. «Что за чудо эти 2 последние тома Карам­зина! — писал Пушкин Жуковскому в 1825 году о X и XI то­мах «Истории», — какая жизнь!

Впечатлениями от чтения карамзинской «Истории» вызван, повидимому, и известный пушкинский перечень исторических тем, ожидающих своего поэтического воплощения. «Я жду от Вас эпической поэмы, — писал Пушкин Гнедичу 23 Февраля 1825 г. — Тень Святослава скитается не воспетая, писали вы мне когда-то. А Владимир? а Мстислав? а Донской, а Ермак? а Пожарской? История народа принадлежит Поэту». О непо­средственной реминисценции из Карамзина говорит в данном случае прямая перефразировка карамзинской формулы: «Исто­рия народа принадлежит царю».

В 1830 году Пушкин в первой статье об «Истории русского народа» Н. Полевого попытался определить свое отношение к Карамзину: «Карамзин есть первый наш историк и послед­ний летописец. Нравственные его размышления, своею иноческою простотою, дают его повествованию всю неизъясни­мую прелесть4 древней летописи». Выражение «первый исто­рик» не означает «лучший историк», но имеет в виду момент хронологического первенства: труд первого историка должен быть уважаем, именно потому, что он — первый.

В самом начале 1825 года появляется обширный критиче­ский разбор Булгарина X и XI томов «Истории Государства Российского», содержавший полемику с Карамзиным по во­просу о трактовке личности Годунова и предвосхищавший основ­ные положения известных статей М. П. Погодина в «Москов­ском вестнике» 1829 года, отстаивавших непричастность Году­нова к убиению царевича Димитрия.

На связь данных статей Булгарина и Погодина до сих пор не было обращено внимания, между тем, статья Булгарина,

несомненно, была известна Пушкину в период его работы над трагедией.

Однако несмотря на то, что ко времени начала работы над «Борисом Годуновым» карамзинской точке зрения уже была противопоставлена противоположная, защищавшая Годунова от обвинения в убийстве Димитрия, Пушкин все же сохранил в своей трагедии версию Карамзина о виновности Годунова.

В принципиальном отличии роли и значения этого момента у Пушкина и Карамзина — ключ к пониманию всей проблемы соотношения «Бориса Годунова» и «Истории Государства Рос­сийского».

Для Карамзина необходимость версии об отягченности совести Годунова злодеянием в Угличе была продиктована всем характером его социально-политической концепции.

Представляется глубоко ошибочным распространенное мне­ние, что в образе народа в своей трагедии Пушкин вывел «лицо, отсутствующее у Карамзина». Народ в «Истории Государства Российского» отнюдь не отсутствует, но играет всецело подчи­ненную, чисто служебную роль, являясь своеобразным носите­лем идеи святости наследственной царской власти, ее незыбле­мости и исторической правомерности. Народ у Карамзина выполняет функцию соответствующего фона, на котором развер­тываются те или иные события политической жизни, иногда играет роль своеобразного аккомпанемента, сопровождающего речи и действия основных, по Карамзину, вершителей государ­ственных судеб, например: «Князь Иван Петрович Шуйский с лицом веселым вышел от митрополита на площадь к Гранови­той палате известить любопытный народ о сем счастливом мире (Шуйских с Годуновым, — Б. Г.): доказательство, какое живое участие принимали тогда граждане в делах общественных»

Монархическая концепция Карамзина утверждала абсо­лютную неподсудность какому бы то ни было земному суду любых действий коронованного властителя. Рисуя картины борьбы Ивана Грозного с боярством, Карамзин ни на минуту не допускал мысли о малейшей возможности активного про­теста. «В смирении великодушном, — пишет он, подводя итоги царствования Ивана Грозного, — страдальцы умирали на лобном месте, как греки в Термопилах, за отечество, за веру и верность, не имея и мысли о бунте».

Поэтому приступая к изложению событий царствования Бориса Годунова, характерных прежде всего широким народ­ным движением против законного царя, Карамзин встал перед большой трудностью историко-методологического порядка — необходимостью объяснить это народное антимонархическое движение, не нарушая монархической концепции всего пове­ствования в целом.

Объяснить это движение, придав ему характер антикрепо­стнического народного протеста против режима Годунова, как это и было в действительности, Карамзин не мог уже в силу того, что крепостное право он расценивал как прочное основа­ние всей системы русского самодержавия, а отмену Юрьева дня и закрепощение крестьян отнюдь не считал ошибкой Годунова. Наоборот, полемизируя с Татищевым, видевшим в этом акте Годунова одну из причин его гибели, Карамзин писал: «Уве­ряют, что изменение устава древнего и нетвердость нового, возбудив негодование многих людей, имели влияние на бед­ственную судьбу Годунова; но сие любопытное сказание истори­ков XVIII века не основано на известиях современников».

Именно поэтому, игнорируя антикрепостнический характер народного движения против Годунова, Карамзин всю тяжесть своей аргументации, направленной, в конечном Счете, на дока­зательство отсутствия в этом движении антикрепостнических и антидинастических тенденций, переносит на два момента: пре­ступная страсть Годунова к власти, приведшая его к узурпации царского престола, и органически связанный с этим мотив убие­ния Годуновым наследника законной династии. Все это, в конечном счете, давало возможность Карамзину показать, что народ отходит от Годунова, как от царя-захватчика, отягощен­ного антидинастическим преступлением, а в лице Самозванца приветствует, — пускай ошибочно, — представителя и наслед­ника законной царской династии.

Преступные свойства Годунова настойчиво акцентируются Карамзиным уже с самого начала повествования о его правле­нии. Добившись высокого положения при Феодоре, Годунов тем самым возбудил против себя зависть со стороны тех, кто по своему происхождению имел большие права на первое место в государстве. После смерти Феодора и при наличии закон­ного наследника престола в лице царевича Димитрия — «Что ожидало в таком случае Ирину? — монастырь; Годунова? тем­ница или плаха». (X, 126) Поэтому «сей алчный властолюбец видел, между собою и престолом, одного младенца безоруж­ного, как алчный лев видит агнца! Гибель Димитриева была неизбежна!».

Многочисленными мерами Годунов хотел завоевать доверие подданных. «Но Борис не обольстил Россиян своими благодея­ниями ибо мысль, для него страшная, господствовала в душах — мысль, что небо за беззакония царя казнит цар­ство». Тогда «настало время явной казни для того, кто не верил правосудию божественному в земном мире. Как бы действием сверхъестественным тень Димитриева вышла из гроба, чтобы ужасом поразить, обезумить убийцу и привести в смятение всю Россию».

Такова в общих чертах карамзииская концепция царствова­ния Бориса Годунова. В этом свете становятся понятными и переданные Пушкину через Вяземского советы Карамзина в отношении трактовки характера Годунова: «Он (Карамзин, — Б. Г.) говорит, что ты должен иметь в виду в начертании характера Борисова дикую смесь: набожности и преступных страстей. Он беспрестанно перечитывал Библию и искал в ней оправдания себе. Эта противоположность драматическая!» 1

В ответном письме Пушкин иронически благодарил Вязем­ского за эти советы: «Благодарю тебя и за замечание Карам­зина о характере Бориса. Оно мне очень пригодилось. Я смо­трел на него с политической точки, не замечая поэтической его стороны; я его засажу за евангелие, заставлю читать повесть об Ироде и тому подобное».

О том же, что имел в виду Пушкин, говоря о своей «поли­тической точке» зрения на Годунова, свидетельствует весь строй пушкинской трагедии. Преступление Годунова, которое, по Карамзину, послужило решающей причиной его гибели, у Пушкина является лишь второстепенным моментом, ослож­няющим основную, глубоко социальную трагедию царя Бориса.

А в качестве «обстоятельств», двигающих вперед все дей­ствие, а вместе с тем и развивающих «разнообразные и многосторонние характеры» героев, Пушкин положил в основу трагедии реальные силы отнюдь не небесного происхождения.

В этом отношении своеобразную роль сыграла уже отме­ченная выше особенность карамзинского исторического пове­ствования — отсутствие органического единства между заклю­ченной в «Истории» монархической концепцией и приводимым обширным фактическим материалом.

Тот же Карамзин, который направлял Пушкина к односто­ронней и тенденциозной трактовке характера Годунова, дает и в основном тексте и в обширном аппарате «Примечаний» достаточно разнообразный материал для социально-политиче­ского осмысления эпохи и для решения вопроса об основных общественных силах времени Годунова.

Утверждая, что Годунов издал свой закон об «укреплении крестьян и слуг» (1592—1593), «без сомнения желая добра не только владельцам, но и работникам сельским — желая утвер­дить между ими союз неизменный, как бы семейственный, осно­ванный на единстве выгод», Карамзин попутно при­водит данные, говорящие и об истинном положении крестьян­ства при Годунове: «Крестьяне жалели о древней свободе, хотя и часто бродили с нею бездомками от юных лет до гроба, хотя и не спасались ее правом от насилия господ временных, безжа­лостных к людям, для них непрочным». Рассказывая о голоде 1601—1602 годов, Карамзин пишет: «Люди сделались хуже зверей: оставляли семейства и жен, чтобы не делиться с ними куском последним. Не только грабили, убивали за ломоть хлеба, но и пожирали друг друга. И в сие время другие изверги берегли хлеб в надежде продать его еще дороже!». О том, кто были эти «изверги», которые не хотели продавать излишки своего хлеба по доступной для народа цене, Карамзин сказал несколькими строками выше: «Борис велел отворить царские житницы в Москве и в других городах; убедил духовенство и вельмож продавать хлебные свои запасы так же низкою ценою».

Эта двойственность карамзинского повествования приво­дила к тому, что даже в таком центральном вопросе царство­вания Годунова, как причины появления Самозванца, Карам­зин, объясняя это явление намеренно упрощенно — в духе принятой им концепции — тем, что «Небо за беззакония царя казнит царство», давал все же какую-то дополнительную возмож­ность для осмысления этого сложнейшего социально-политиче­ского момента в духе известной исторической объективности, правда, очень ограниченной. Рассказывая о последствиях голода 1601 года, Карамзин писал: «Так готовилась Россия к ужас­нейшему из явлений в своей истории; готовилась долго: неисто­вым тиранством двадцати четырех лет Иоанновых, адскою игрою Борисова властолюбия, бедствиями свирепого голода и всеместных разбоев, ожесточением сердец».

Таким образом, фактически опровергая свою концепцию о Самозванце, Карамзин в общей сумме исторических пред­посылок, обусловивших возможность его появления, называет и двадцать четыре года царствования Иоанна, и внутреннюю политику Годунова, включая сюда и его крепостнические законы, и последствия голода, и пр., однако, все же, замалчи­вая основной антикрепостнический характер начинавшейся кре­стьянской войны.

Все это в конечном счете давало возможность Пушкину, используя «Историю Государства Российского» в качестве источника фактического материала для своей трагедии, ставить и разрешать в ней сложнейшие проблемы историко-социального характера в духе, весьма далеком от упрощенной монар­хической концепции Карамзина.

Если домашнее задание на тему: " Отношение Пушкина к КарамзинуШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.