Отношение Льюиса к творчеству Грина



Подлинный художник, пристальный и точный наблюдатель, горьковатый скептик и мастер иронии — это было очевидно по книгам. Но это было не все. Где-то «под водой» было спрятано и лишь угадывалось много больше. Ощущалась беспощадность к другим, но и к самому себе. Горечь утраченных иллюзий и бессилие верить в какую-либо мечту. Усталый скепсис Грина, но без гриновского сочувствия к людям. Замечу мимоходом, что и отзывы Льюиса о Грине всегда были противоречивы: он восторгается его книгами, но очень важное в них не принимает. Меня всегда огорчало отношение Льюиса к творчеству Грина. Впрочем, оно было вызвано только одним — непримиримым отношением атеиста Льюиса к тому, как Грин относился к католикам и католицизму, в конечном итоге — ко всем видам религии.

Нельзя забывать, что с католицизмом Льюис был превосходно знаком в силу некоторых обстоятельств своей биографии в молодости. Но Норман, конечно, глубоко ошибался, считая Грина «католическим писателем».

Когда Норман в 1962 году получил от меня мою книгу «Английский роман последнего десятилетия», тогда только что вышедшую, он признался мне в письме, что, прочитав сразу то, что я писала о нем самом, тут же принялся разбирать все сказанное мной о Грине (знание русского языка у Нормана было достаточно слабым). И он тут же снова признавался, что, несмотря на его (Грина), несомненно, большое мастерство, его «настолько раздражала его религиозная одержимость», что в последнее время он даже перестал его читать.

После выхода в свет романа Грина «Комедианты» (1966) Норман снова в письме ко мне повторил не оставлявшую его мысль: книга имеет огромный успех, что заслуженно, но «он рекомендует себя католическим коммунистом». Очевидно, имелся в виду доктор Мажьо, что показалось мне упрощенным прочтением образа.

Фотография мало прибавила, хотя заставила задуматься. В лице Нормана сочетались противоречия: под глазами легли борозды лет (он родился в 1908 г.), в то же время даже сегодня Норман сохранил облик если не молодого, то еще сильного человека. Такой мог стрелять без промаха, терпеть голод и жажду в пустыне, лишения путешественника по самым нелегким дорогам. И это подтвердилось в его книге «Миссионеры» (1988).

Контуры биографии Нормана — правда, преимущественно ранней — стали мне известны из писем еще до наших разговоров в Эссексе. Беседы в Эссексе, когда я гостила у Льюисов осенью 1965 года, добавили в этом смысле очень мало. Или, если говорить точней, добавили нечто неуловимое, что не было сказано словами и не укладывалось в рамки фактов и той или иной прямой информации.

Генеалогия писателя не ясна, как и многое другое, связанное с ним, но зато совершенно ясна органическая связь его с Уэльсом. В поисках работы отец его в свое время перебрался из Уэльса в Энфильд, где и родился Норман, но связь со своим краем он не терял, и семья скоро вернулась обратно.

Учился Льюис сначала в поселковой школе, а потом, получив стипендию, десяти лет поступил в «грэмерскул», то есть в закрытую среднюю школу с гуманитарным уклоном. Там прошло еще шесть лет, и учению пришел конец. Отец, человек болезненный, издерганный, с трудом сводил концы с концами, добившись должности фармацевта. Семнадцатилетнему Норману предстояло помочь семье и искать заработки, и он начал менять профессии, недолго задерживаясь на каждой работе: начинался всеобщий кризис, вся Англия и Уэльс были охвачены безработицей. Найти себе применение было трудно. «Об университете не приходилось даже мечтать. Образованием, которое я имею сегодня, я обязан только самому себе»,— говорил мне Льюис, сидя в своем кабинете, доверху заставленном книгами. Сегодня Льюис — один из образованнейших писателей Великобритании, а стены его гостиной, спальни, кабинета увешаны редкими картинами, африканскими масками, безделушками, найденными археологами при раскопках в Александрии, Палестине, странах Латинской Америки.

Что было потом, после того как Норман расстался со школой и начал работать продавцом, помощником фотографа, разносчиком?.. Оказывая мне самое горячее гостеприимство, в искренности которого у меня нет никаких оснований сомневаться, Льюис проявлял не только сдержанность, но какую-то необъяснимую нервозность, когда заходила речь о его жизни накануне войны и в военные годы. Не любил он всегда касаться своей личной жизни и даже со мной редко говорил о своей первой семье и взрослых детях.

Перед самой войной он обратился к журналистике, в 1937 году ездил в Аравию, после чего в следующем году поступил в Школу восточных языков

Лондонского университета. О том, что толкнуло его на изучение арабского языка, Норман не говорил или сообщал в очень общей форме: «У меня всегда были способности к изучению языков». И еще: «Я поступил в Интеллидженс Сервис, куда меня толкнула жажда приключений и всего необычного. Кроме того, я страшно хотел увидеть Африку».

Во время войны Льюис стал фронтовым фотографом, но оставался на учете военной разведки. В 1942 году его послали в Ирландию, как он говорит, «на охоту за немецкими шпионами». «Во время войны я работал разведчиком, но никогда не был политическим шпионом»,— говорит Льюис. И на этом страницу своих военных лет решительно закрывает. В том же году вместе с британскими частями его перебросили на север Африки. Сбылась давняя мечта. Через два года он оказался в Италии, потом в Сицилии. Здесь он и познакомился с теми архивами, которые дали ему возможность написать нашумевшую на Западе книгу «Почитаемое сообщество», разоблачающую мафию и ее связи с мировым фашизмом, а много позднее другую книгу о мафии — «Сицилийский специалист».

Ощущая конспективность тех сведений, которые мне дал Норман о себе в мой первый приезд в его усадьбу осенью 1965 года, я не могла настаивать на уточнениях. «Война задержала мое развитие на 10 лет,— о чем-то раздумывая, говорит Льюис— Это была настоящая катастрофа. Иначе я не могу это назвать. Писать я тогда еще не мог ничего. После войны я тоже не сразу оправился. Нелегко было прийти в себя после всего пережитого».

Печататься он начал только через три года после окончания войны: первый роман Льюиса «Самара» вышел в 1948 году.

В письмах Льюиса — всегда содержательных — меня особенно интересовали его заметки о собственном творчестве и всем том, что к этому относилось.

Как при личных встречах, так и в письмах разных лет Норман Льюис много интересного рассказывал о том, как создавались его книги, о своей манере писать.

«Я начал писать после войны,— сообщил мне Льюис в письме от 30 июня 1962 года.— Пишу я медленно, перечитывая почти каждое предложение не меньше четырех раз. Чаще по шесть раз. Любой из моих романов в процессе такой работы сокращался, скажем, с 350

Слов до 70 000. Пока я проделываю это сокращение, проходит полтора-два года.

Чем старше я становлюсь, тем больше интересуюсь поэтическим содержанием того, что я создаю, и вполне возможно, что на исходе своей литературной деятельности даже стану поэтом. Это странно: ведь лет десять назад поэзия была для меня пустым звуком...»

«Тщательно работая над книгой, я получаю от этого все большее удовольствие. Чтобы отдохнуть, я иногда перестаю работать над романом и пишу публицистические статьи».

О том, как он пишет, о своей манере писать Льюис рассказывал мне неоднократно и в разной связи. «Я имею обыкновение долго возиться со своими книгами. Я так тщательно работаю над каждой из них, так много раз пишу и переписываю, что порой дохожу до предела собственных возможностей и способности критически воспринимать написанное».

Если домашнее задание на тему: " Отношение Льюиса к творчеству ГринаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.