Ода Радищева — «Вольность»



Еще более прямым и резким вызовом «общему обычаю» является написанная как раз в эту же «вольность» пору (1781—1783) ода самого Радищева. В «Слове о Ломоносове» Радищев снова решительно вы­ступает против классицизма с его строжайше регламентирован­ной системой правил. Теоретизирующе-отвлеченному, бесстраст­ному «уму» классицизма он снова противопоставляет горячее и непосредственное «чувство».

Однако новой формы для выражения «жара вольности», уже наполнявшего его собственную душу, Радищев еще не обрел. Опыт «Дневника одной недели» с его погруженностью человека в самого себя, отъединенностыо от внешнего мира здесь явно не подходил. И вот оду «Вольность» Радищев пишет в традиционной «классической» форме, по правилам Ломоносова: высоким «шти­лем», ямбами и десятистишной строфой. Однако, следуя в фор­мальном отношении прочно укоренившейся традиции хвалебно- . торжественной оды, Радищев внес в нее — и это должно было тем резче поразить современников — совсем новое, прямо противопо­ложное содержание.

Хвалебная ода «воспевала» монархов, Радищев с первой же строфы воспевает тираноборцев Брута и Вильгельма Телля, сла­вит грозу царей — «вольность», революцию, «глас» которой дол­жен превратить «тьму рабства» в «свет» и привести в смятение тех, кто сидит «во власти» — на троне.

Ода Радищева представляет собой развернутое, вдохновенно поэтическое изложение тех мыслей, которые были сжато сфор­мулированы им в примечании к переводу Мабли о «самодержавстве» как «наипротивнейшем человеческому естеству состоянии». В своей оде он развивает теорию государственной власти, осно­ванной на принципе верховного главенства народа, восторженно прославляет все случаи восстания народов против царей, взвол­нованно-сочувственно рисует наиболее острый и мятежный эпи­зод из английской революции XVII в., горячо приветствует про­исходившую как раз в это время американскую революцию, на­конец, пламенно предвещает торжество освобожденного народа и на своей родине, в России.

Особенно патетически — в ярких наглядных образах — разра­батывает Радищев выдвинутое им в примечании положение о том, что «неправосудие государя» дает право народу судить и карать его, как злейшего преступника. Радищев иллюстрирует это исто­рическим примером — судом над английским королем Карлом I и его последующей казнью во время буржуазной английской ре­волюции XVII в., давая в своей характеристике Кромвеля заме­чательный образец широкого, всестороннего подхода к оценке исторических деятелей — осуждая его, как «злодея», за то, что он захватил в свои руки верховную власть, отнятую у короля, н вместе с тем горячо приветствуя за то, что он «научил.. в род и роды, как могут мстить себя народы. .. Карла на суде казнил».

Причем этот исторический пример имеет для Радищева от­нюдь не теоретически-отвлеченный характер. Автора оды «Воль­ность» интересует не история, а современность, живая, конкрет­ная русская действительность. И не об отношениях царя и на­рода вообще, а явно имея в виду Екатерину II и угнетенный ею могучий русский народ, который имеет полное моральное право призвать ее к ответу, страстно и восторженно пишет Радищев в предшествующих строфах своей оды. Недаром в них вырази­тельно появляются личное местоимение «мы» и глагольные формы настоящего времени. Мы — т. е. сам Радищев и его совре­менники.

Царь, «на громном троне властно севши, в народе зрит лишь подлу тварь», которая полностью должна подчиняться его произ­волу. «И мы,— возмущается Радищев,— внимаем хладнокровно», спокойно относимся к тому, что «крови нашей алчный гад» пре­вращает «в ад» нашу жизнь, стоим на коленях вокруг «надменна престола». Но вечно так не будет продолжаться: «Мститель, тре­пещи, грядет»,— обращается поэт к царю и вслед за тем рисует вдохновенно-яркую картину всенародного вооруженного восста­ния («Возникнет рать повсюду бранна, || Надежда всех вооружит») против «истукана», «сторучного исполина» — царя, которого на­род призовет к ответу за все его преступления и предаст жесто­чайшей казни:

  • Злодей, злодеев всех лютейший,
  •  Превзыде зло твою главу,
  • Преступник, изо всех первейший,
  • Предстань, на суд тебя зову!
  • Злодействы все скопил в едино,
  • Да ни едина прейдет мимо
  • Тебя из казней, супостат.
  • В меня дерзнул острить ты жало.
  • Единой смерти за то мало,
  • Умри! умри же ты сто крат!

Радищев понимает, что эта столь страстно и горячо нарисо­ванная им картина конца «бед народа» — дело еще очень дале­кого будущего: «не приспе еще година, не совершилися судьбы». Но вместе с тем он безусловно знает и верит, что придет «вожде­ленная» пора, когда прозревшие народы, восстав,.«задавят» «хищ­ного волка» — царя, которого столь долгое время они слепо по­читали «своим отцом». Говоря так, Радищев, несомненно, имел в виду недавнее восстание Пугачева, царистскому характеру ко­торого он противопоставляет впервые выбрасываемый им револю­ционный лозунг борьбы с царем. Именно потому-то Екатерина и называла Радищева «бунтовщиком хуже Пугачева». Замеча­тельно, что и само будущее государственное устройство России

Радищев мыслит в качестве содружества «малых светил», т. е. федеративной республики. Вдохновенным пророчеством об этом «дне, избраннейшем всех дней» — грядущей народной револю­ции,— и заканчивается радищевская ода.

Громя в своей оде земную царскую власть, Радищев не щадит в ней и власти «небесной», разоблачает реакционную роль рели­гии, союз самодержавия и церкви, которая, пользуясь его под­держкой и действуя «святой лжей», помогает угнетать народ. «Сторучному исполину» самодержавия соответствует «стоглавая гидра» церкви: «Власть царска веру охраняет, власть царску вера утверждает; союзно общество гнетут». Сатирические обли­чения пороков духовенства настойчиво звучат в ряде произведе­ний нашей литературы XVIII в., начиная с трагедокомедии Фео­фана Прокоповича «Владимир» и сатир Кантемира. Но у Ради­щева эта тема впервые из области этики переводится в область политики: от нападок на отдельных представителей церкви он переходит к нападению на церковь вообще как на соподчиненный царской власти государственный аппарат рабства и эксплуатации.

Грозная бичующая сатира, направленная против царского самодержавия и крепостничества, «Вольность» Радищева яв­ляется одновременно вдохновенным гимном русскому народу — его тяжкому и самоотверженному труду на пользу государства, его творческой мощи. Цари — лишь забывшие свою обязанность, восставшие на народ слуги народные. Единственным подлинным источником силы, богатства и процветания государства является народ, трудящиеся. Об этом судия-народ грозно напоминает пре­ступнику-царю:

  • Сковав сторучна исполина.
  • Влечет его как гражданина
  • На плаху, где народ воссел.
  •  «Преступник власти мною данной!
  • Вещай, злодей, много венчанной,
  • Против меня восстать как смел?..
  • Покрыл я море кораблями,
  • Устроил пристань в берегах,
  • Дабы сокровища торгами
  • Текли с избытком в городах…
  • Своих кровей я без пощады
  • Гремящую воздвигнул рать;
  • Я медны изваял громады,
  • Злодеев внешних чтоб карать;
  • Тебе велел повиноваться,
  • С тобою к славе устремляться;
  • Для пользы всех мне можно все;
  • Земные недра раздираю,
  • Металл блестящий извлекаю
  • На украшение твое»…

Словно бы непосредственным реально-историческим коммен­тарием к этим строкам Радищева выглядят замечательные цифры, приводимые историком русской техники, советским ученым, про­фессором В. В. Данилевским: «В 1700 г.— 150 тысяч пудов, и 1800 г.— 9 миллионов 971 тысяча пудов чугуна. Таковы раз­меры ежегодной выплавки в России в начале и в конце XVIII века самого важного металла… Мастеровые, «бергалы», при­писные крестьяне — это они приняли на свои плечи беспример­ную тяжесть труда, поднимая и развивая русскую металлургию XVIII века».

Истинный владыка, «господь», для Радищева не царь и не бог, а народ. Народ как основной двигатель истории, как ее главный герой — такая постановка проблемы совершенно переворачивала традиционные представления литературы того времени, согласно которым историю делали цари, полководцы, вельможи. В XIX в. радищевская точка зрения на народ во многом ляжет в основу философии истории пушкинского «Бориса Годунова».

Прочтя оду «Вольность», которую Радищев в сокращенном виде тоже включил впоследствии в состав «Путешествия из Пе­тербурга в Москву», Екатерина II в гневе и с величайшим воз­мущением написала: «Ода совершенно явно и ясно бунтовской, где царям грозится плахою. Кромвелев пример приведен с похва­лою. Сии страницы суть криминального намерения, совершенно бунтовские».

Действительно, ода «Вольность» обнаруживает не только ис­ключительную смелость и проницательность политической мысли автора. Под руками Радищева традиционная хвалебная ода ста­вится на службу революции, становится острым оружием, зажи­гательной прокламацией, беспощадно клеймящей и царское са­модержавие, и церковь, призывающей массы к вооруженному восстанию.

Все это делает замечательную оду Радищева родоначальни­цей всей нашей последующей революционной поэзии и непосред­ственной предшественницей и образцом для одноименной оды Пушкина. Правда, у Пушкина передовое содержание, проникну­тое освободительными идеями своего времени, обрело и совер­шенную художественную форму. Об оде Радищева, при всей ее страстной энергии, мы этого еще не можем сказать. Зато по своему революционно-политическому наполнению она, несо­мненно, сильнее. Радищев и сам сознавал художественные недо­четы своей оды: «Смысл в стихах неясен, и много стихов то­порной работы». Однако эта «топорность» соответство­вала некоторым принципам эстетики Радищева. «Осязанию твоему подлежать будет всегда гладкость. Никогда не раздерет благо­творная шероховатость в тебе нервов осязательности»,— говорит в радищевском «Путешествии из Петербурга в Москву» Истина ослепленному ложными картинами всеобщего благополучия царю. Такой же «гладкой» «благогласной», сглаживающей все противоречия, была, с точки зрения Радищева, и ломоносовская поэтическая традиция. Наоборот, сам он стремится «разодрать» у своих читателей «нервы осязательности», дать резко почувство­вать всю безжалостно-суровую «шероховатость» подлинной дей­ствительности екатерининского времени. Именно в силу этого он даже готов в какой-то мере предпочесть «изящным» и «непре­рывно благогласным» стихам Ломоносова некоторые строки «де­рущего слух» и «впадавшего в столь уничижительное презрение» творца политически оппозиционной «Тилемахиды» Тредиаков- ского, которого он, по его собственным словам, читал «для отдох­новения от чтения торжественных песней». «Смейтесь, как хо­тите: «чудище обло, огромно, стризевно и лаяя» не столь дурной стих»,— заявляет он в одном из вариантов к «Путешествию». Сам Радищев также подчас предпочитает сознательно затрудненные, негладкие стихи «сладостной» стихотворной гармо­нии. Указывая, что некоторые осуждали в оде «Вольность» стих: «Во свет рабства тьму претвори», за то, что «он очень туг и тру­ден на изречение ради частого повторения буквы Т и ради соития частого согласных букв, «бства тьму претв» — на десять соглас­ных три гласных, а на Российском языке толико же можно пи­сать сладостно, как и на Италианском»,— Радищев заявляет: «Согласен… хотя иные почитали стих сей удачным, находя в не­гладкости стиха изобразительное выражение трудности самого действия». И Радищев оставляет стих таким, как он есть, хотя мог бы без всякого труда сделать его более «гладким», бо­лее легким для произношения. Это позволяет думать, что «шеро­ховатая», затрудненная форма языка и стиха оды «Вольность» носит до известной степени намеренный характер.

Если домашнее задание на тему: " Ода Радищева — «Вольность»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.