Обращение Пушкина к Вяземскому



Резкое изменение политической ситуации во внутренней и внешней жизни России к 1823—1824 годам (резкое усиление реакции во внутренней политике царского правительства, пора­жение испанской революции в 1823 г. и пр.) вносило принци­пиально новое в процесс идейного развития Пушкина. Извест­ного рода переоценка эффективности и самой возможности вооруженного восстания, осуществляемого во имя народа, но без его участия, была в этот период характерна не только для Пуш­кина, но и для ряда виднейших деятелей декабристского дви­жения (П. И. Пестель) и близких к нему лиц (А. С. Гри­боедов).

Надежды на близкую революцию в России, заставлявшие Пушкина еще в начале 1821 года вместе с Давыдовыми и Раев­скими поднимать «спасенья чашу» «за здоровье тех и той», заметно ослабевали.

Еще в сентябре 1822 года Пушкин мог писать Вяземскому о том, что «люди, которые умеют читать и писать, скоро будут нужны в России». А в 1823—1824 годах окончательно исче­зают остатки каких бы то ни было иллюзий.

Если в 1820 году Пушкин еще призывал своих петербург­ских друзей «нюхать гишпанского табаку» (то есть следовать примеру испанской революционной армии), а в 1821 году члена Союза благоденствия, П. С. Пущина, называл «грядущим на­шим Квирогой», то в 1823 году он уже пишет свое известное «Подражание басни умеренного демократа Иисуса Христа». Известно, что строки этого стихотворения:

  • Паситесь, мирные народы!
  • Вас не разбудит чести клич.
  • К чему стадам дары свободы?
  • Их должно резать или стричь.
  • Наследство их из рода в роды
  • Ярмо с гремушками да бич.

Иногда использовались в качестве доказательства «поправе­ния» Пушкина в период его южной ссылки, явного его отхода от политических идеалов декабристского движения. Между тем, эти гневные и бичующие строки говорят об обратном — о горячей любви Пушкина к своему народу, о стремлении поэта раз­будить дремлющие силы народа.

Это не был отход от политических идеалов народной сво­боды; их не поколебала для Пушкина даже катастрофа 14 де­кабря. Это было трезвое и мужественное признание невозмож­ности осуществления в новых условиях прежних надежд на близкую революцию в России, воспринятых в среде петербургских и каменских свободолюбцев-энтузиастов.

Это было признание несостоятельности того политического романтизма, который мог еще в конце 1821 года внушить Пуш­кину замысел высокой «вечевой» трагедии с центральным обра­зом свободолюбивого героя — «друга народа» — Вадима.

Это было горькое, но трезвое признание недостаточности и неполноценности сил и средств одних героев-свободолюбцев, выступающих без привлечения широких масс народа к делу народного освобождения.

Поэтому формула: «Паситесь, мирные народы!» — продиктована отнюдь не презрением к этим народам, но сознанием того, что несмотря на огромные силы, таящиеся в них, они все еще смиренно позволяют себя «резать или стричь». В этом отно­шении не лишним будет вспомнить о замечательных словах В. И. Ленина по поводу одного горького суждения Н. Г. Чер­нышевского о народе, почти аналогичного пушкинскому: «Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чер­нышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: „Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы». От­кровенные и прикровенные рабы-великороссы (рабы по отноше­нию к царской монархии) не любят вспоминать об этих словах.

А по нашему это были слова настоящей любви к родине, любви, тоскующей вслед­ствие отсутствия революционности в массах великорусского населения. Тогда ее не было. Теперь ее мало, но она уже есть».

Через год в трагедии «Борис Годунов» Пушкин показал эту стихийную и неорганизованную силу народа, «несущегося тол­пою» и безмолвствующего в финале трагедии. Именно в эти годы Пушкин впервые с такой настойчивостью глубоко заду­мывается над подлинным характером и обликом народа, кото­рый представал перед ним в образе совершенно новом, глубоко отличном от того традиционного образа, какой создавался писа­телями-романтиками до Пушкина. Это и обусловило для Пуш­кина возможность исключительного по своей принципиальности и смелости перехода от романтического образа народа, ожидаю­щего прихода героя-освободителя — в «Вадиме» (1821):

  • … Младые граждане кипят и негодуют;
  • Вадим, они тебя с надеждой именуют

[Явись, и перемен ударит грозный час] — к небывалому в мировой литературе до Пушкина, глубоко исто­ричному раскрытию роли народа в качестве основной силы исторического процесса — в «Борисе Годунове».

Пушкин переходил от романтики «Кавказского пленника» к широкому реализму «Евгения Онегина», к полной огромной социальной значимости обрисовке роли широких народных масс в жизни государства в «Борисе Годунове».

Образ черкесского народа в «Кавказском пленнике» еще условен и противоречив. На своих порогах черкесы праздные сидят, они говорят о «наслажденьях дикой нег и», вспоминают «ласки пленниц чернооких». Однако здесь же дается и ряд реалистических черт, рисующих действи­тельную жизнь горцев. Показательно внимание к реали­стическим деталям быта. Подготовляя в 1823 году неосуще­ствленное второе издание поэмы, Пушкин писал Вяземскому: «Вот еще два замечания:

1) Под влажной буркой. Бурка не промокает и влажна только сверху, следственно можно спать под нею, когда нечем иным накрыться — а сушить нет надобности.

2) На берегу заветных вод. Кубань граница. На ней карантины и строго запрещается казакам пере­езжать» (разрядка моя, — Б. Г.). Слово «заветный» здесь упо­треблено отнюдь не в плане какой-либо метафоры, но в плане всецело реалистическом: заветный — запретный, пограничный.

Столь же противоречив и романтический образ героя, под­черкнуто не названного по имени. Однако, основываясь на по­казаниях самого Пушкина, в образе романтического Пленника следует видеть первый, еще не совсем удавшийся очерк реали­стически задуманного характера, который вновь займет вообра­жение Пушкина в «Цыганах» и, наконец, получит полное раз­решение в «Евгении Онегине». Образ Черкешенки — при явно романтическом складе всей поэмы — сам по себе не похож на романтических героинь Байрона и едва ли не является первой в русской литературе, хотя и не доведенной до конца, попыткой создания характера, исполненного глубокой женственности. Насколько необычен и нов был этот характер для того времени, свидетельствует письмо Катенина Бахтину от 28 января 1823 года: «Прочтите князя Вяземского: он восхваляет харак­тер Черкешенки за неопределительность, это в первый раз считается за достоинство в характеристике о вре­менах!».

В этом же плане поисков новых путей творчества следует искать объяснения судьбы двух незавершенных романтических замыслов этого периода — поэмы о разбойниках (1821 —1822) и трагедии о Вадиме (1821). Судя по дошедшим данным, заду­манная Пушкиным, но, повидимому, все же незавершенная и уничтоженная им самим поэма о разбойниках должна была раз­виваться в плане романтической поэмы былинно-песенного типа. Как можно думать, она должна была строиться на условно- историческом (допускающем широкую возможность стилизации) материале старинных песен-сказаний об удалых и честных раз­бойниках и их романтических атаманах («Вечером девица пла­чет, подговаривает, молодцы готовы отплыть; есаул — где-то наш атаман — они плывут и поют. .. Под Астраханью, разби­вают корабль купеческой; он берет себе другую — та сходит с ума; новая не любит и умирает — он пускается на все зло­действа. Есаул предает его»

Если домашнее задание на тему: " Обращение Пушкина к ВяземскомуШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.