«Недоросль» и его дальнейшая судьба



Работать над «Недорослем» Фонвизин начал, по видимому, в конце 70-х годов; завершена была комедия в начале 1782 г. Но и после ее окончания Фонвизин никак не мог расстаться со своими героями; как мы уже знаем, затеянный им журнал прямо должен был называться именем Стародума и состоять в значительной степени из переписки между ним и остальными персонажами «Недоросля», в которой раскры­валась их дальнейшая судьба.

Одной из центральных проблем, настойчиво ставившихся на­шими просветителями XVIII века, была проблема правильного воспитания — создания новых поколений передовых русских лю­дей. Уже Кантемир посвятил вопросам воспитания целую специ­альную сатиру. Равным образом в других сатирах он резко высмеял поверхностное усвоение русской знатью западноевропей­ской образованности. В творчестве Фонвизина проблема воспита­ния молодого дворянина является одной из самых основных. «Всему причиной воспитание»,— заявляет положительный персо­наж «Бригадира» Добролюбов. «К несчастью, мне не дано было воспитания»,— жалуется один из персонажей другого позднейшего произведения Фонвизина, сатирического «Разговора у кня­гини Халдиной», Сорванцов. Та же тема выдвигается в послед­нем произведении Фонвизина — его незаконченной комедии «Выбор гувернера». Она лее составляет предмет переписки Стародума с дедиловским помещиком Дурыкиным. Но всего опреде­леннее, глубже и полнее развивается эта тема в «Недоросле».

Иванушка «Бригадира» до поездки за границу не получил никакого образования. «Вот уже Иванушке гораздо за двадцать, а он — в добрый час молвить, в худой помолчать — и не слыхи­вал о грамматике»,— повествует о сыне бригадир. Именно по­тому-то так поверхностно-уродливо воспринял он и европейскую образованность. Митрофанушку родители засаживают за грам­матику. Но из этого ничего доброго не получается. «Чрез воспи­тание разумели они одно питание»,— рассказывает о своих роди­телях в «Разговоре у княгини Халдиной» Сорванцов. В «Недо­росле» подобное воспитание-питание показано в лицах. «Мы видим все несчастные следствия дурного воспитания»,— говорит в пятом действии, подытоживая все происходившее перед зрите­лями, Стародум. Но вместе с тем нарисованная в «Недоросле» картина по своему содержанию гораздо шире, чем просто показ дурного воспитания. Грубый неуч Митрофанушка не только на­глядный плод подобного воспитания, но само его воспитание — органический результат всего социально-бытового уклада «зло­нравных» помещиков-крепостников, Простаковых-Скотининых. Картину дикого, невежественного — «скотского» помещичьего злонравия и развертывает во всю широту «Недоросль» Фонви­зина. Пьеса о воспитании перерастает в резкое обличение крепо­стничества — в первую у нас социальную комедию-сатиру.

В «Недоросле» бесчеловечное обращение «презлой фурии» крепостницы-помещицы с попавшими под ее всецелую и страш­ную власть бесправными и беспомощными людьми составляет как бы лейтмотив всей пьесы. Своего рода увертюрой ко всему, что дальше следует, является первая же сцена между Простако- вой и доморощенным крепостным портным Тришкой. Дикая кре­постница, походя обзывающая подчиненных ей людей скотами, а на деле сама утратившая человеческий образ и подобие, сразу встает перед зрителями во весь свой рост. В дальнейшем образ этот раскрывается во все более отвратительной своей наготе. Вспомним хотя бы горькую иронию крепостной мамки Митрофана Еремеевны, преданной не за страх, а за совесть своему пи­томцу, по поводу барской «милости» за ее труды: «По пяти руб­лей на год, да по пяти пощечин на день». Вспомним знаменитую реплику самой Простаковой в ответ на сообщение, что девка Па­лашка захворала и с утра лежит: «Лежит! Ах, она бестия! Лежит! Как будто она благородная!» «Слыхал ли ты, братец, каково житье-то здешним челядинцам?» — спрашивает один из учителей Митрофанушки, недоучившийся семинарист Кутейкин, другого «учителя», отставного солдата Цыфиркина: «Даром, что ты служивый, бывал на баталиях, страх и трепет приидет на тя…» — «Вот на, слыхал ли? — отвечает Цыфиркин.— Я сам ви­дел здесь беглый огонь в сутки сряду часа по три». Об этом же с цинической откровенностью сообщает сама Простакова наехав­шему к ней правительственному чиновнику Правдину: «Все сама управляюсь, батюшка,— хвалится она Правдину.— С утра до вечера, как за язык повешена, рук не покладаю: то бранюсь, то дерусь, тем дом и держится, мой батюшка». И в самом деле, Простакова являет собой центральную фигуру всей пьесы, своего рода ось вращения ее маленького и омерзительного мирка. Неда­ром, представляясь дядюшке Стародуму, ее близкие поочередно рекомендуются: «Я сестрин брат», «Я женин муж», «А я матуш­кин сынок» — меткое словосочетание, которое получило, как и ряд других выражений «Недоросля»: «не хочу учиться, хочу же­ниться», «убояся бездны премудрости» и т. п., широчайшее пого­ворочное употребление.

В «Бригадире» Фонвизин подверг сатирическому обличению целый ряд отрицательных сторон жизни и быта поместно-чинов- ного общества: глупое и возмутительное преклонение перед всем иностранным (Иванушка, советница), грубое невежество (брига­дир), лицемерие, взяточничество (советник). В «Недоросле» он обрушивается на основное зло своего времени — крепостное раб­ство. В беспощадно-сатирическом показе крепостного произвола и насилия, олицетворенного в образах неистовой и жестокой са­модурки-помещицы Простаковой, ее низколобого и крепколобого братца Скотинина, заботящегося об одних свиньях и почитаю­щего своих людей хуже скотов, ее любимого чада Митрофану­шки, сочетающего в себе все уродливые черты матери и дяди, и заключается основное общественное значение «Недоросля». Об­разы обоих Простаковых, Митрофанушки, Скотинина, как и учи­телей, даны Фонвизиным в гротескных преувеличениях, смешны, но вместе с тем эти смешные карикатуры ужасающе верны дей­ствительности. В частности, видя на сцене Простакову, зрители того времени не могли не вспомнить печально известную Салты­кову (параллель, возможно, сознательно подсказывающаяся и самым созвучием этих имен). В смехе, в умении до упаду сме­шить зрителей Пушкин справедливо усматривал основную силу Фонвизина-комедиографа. Из всех русских писателей равным ему в этом отношении считал он только Гоголя. «Как изумились мы,— писал он в связи с появлением гоголевских «Вечеров па хуторе близ Диканьки»,— русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина!». Но Пушкин же справедливо подчеркивал, что в смехе Фонвизина была заключена и огромная обличительная сила. «Сатиры сме­лый властелин» — называл он автора «Недоросля», а о самом «Недоросле» писал, что в нем «сатирик превосходный невежество казнил в комедии народной».

Эти лапидарные определения-формулы Пушкина подхваты­вает и развивает Гоголь: в «Недоросле», замечает он, Фонвизин раскрывает перед зрителями «раны и болезни нашего общества, тяжелые злоупотребленья внутренние, которые беспощадной си­лой иронии выставлены в очевидности потрясающей. Полностью совпадают с этим суждения о «Недоросле» и такого выдающегося знатока нашего исторического прошлого, как В. О. Ключевский: «Эта комедия бесподобное зеркало, Фонви­зину в ней как-то удалось стать прямо перед русской действи­тельностью, взглянуть на нее просто, непосредственно в упор… поэтический взгляд автора сквозь то, что казалось, проник до того, что действительно происходило». То, что «действительно происходило» в тогдашней «русской действительности» и что за­мечательно отразил в своей комедии Фонвизин, точно разъясняет в «Истории русской литературы» Горький: «В «Недоросле» впер­вые выведено на свет и на сцену растлевающее значение крепо­стного права и его влияние на дворянство, духовно погубленное, выродившееся и развращенное именно рабством крестьянства».

Но тот же Ключевский совершенно не прав, утверждая, что Фонвизин в своем «Недоросле» взглянул на действительность «взглядом не преломленным никакими точками зрения», и вос­произвел ее «с безотчетностью художественного понимания». На самом деле Фонвизин полностью отдавал себе отчет в том, что делал; писал свою комедию глубоко сознательно; проводил ею совершенно определенную и весьма злободневную политическую тенденцию. С полной отчетливостью тенденция эта выражена в положительных персонажах и в особенности в главном из них •— Стародуме, который является неприкрытым рупором взглядов са­мого автора и в то же время возведен им на высоту образа идеального дворянина вообще. «Друг честных людей», как он сам себя называет, Стародум находится в явной оппозиции ека­терининскому режиму. Он выходит в отставку, ибо не может снести господствовавшего в служебных отношениях «неправосу­дия»: знатные бездельники награждаются, а истинные заслуги пренебрежены. Он удаляется и от двора — «без деревень, без ленты, без чинов», ибо не хочет пресмыкаться в «чужой перед­ней». Обличительные тирады в разговоре его с Правдиным про­тив «двора», т. е. непосредственного окружения Екатерины и, в конечном счете, ее самой, отличаются исключительной резкостью. Их общий вывод: «двор» представляет собой самое зараженное место империи. В ответ на слова Правдина, что с такими «пра­вилами», каковы они у Стародума, «людей не отпускать от двора, а ко двору призывать надобно… за тем, за чем к больным врача призывают», Стародум с полной твердостью и убежденностью от­вечает: «Мой друг, ошибаешься. Тщетно звать врача к больным неисцельно: тут врач не пособит, разве сам заразится». В уста Стародума вкладывает автор и другую весьма энергичную ти­раду против крепостников: «Угнетать рабством себе подобных беззаконно». Удалившийся от двора и службы Стародум в своей последующей деятельности как бы осуществляет практически идею «торгующего дворянства» — уезжает в Сибирь, где, как можно понять из его разъяснений, обогащается путем добычи золота. Однако этот «буржуазный» момент его биографии, в ко­тором тоже отражаются реальные процессы, происходившие в жизни тогдашнего русского общества, ни в какой мере не делает его промышленником, приобретателем: к заботе о деньгах, к обо­гащению он относится подчеркнуто отрицательным образом, и вообще это не мешает ему оставаться идеальным представителем своего класса, не только своими рассуждениями, но и всем своим обликом дающим, по реплике Правдина, «чувствовать истинное существо должности дворянина». Своеобразной особенностью взглядов и убеждений Стародума, подчеркиваемой самым его именем, является то, что его идеалы находятся не впереди, не в будущем, а позади, в историческом прошлом, т. е. в петровском времени, когда «придворные были воины, да воины не были придворные», когда «к научению мало было способов», но зато «не умели еще чужим умом набивать пустую голову». Все это также имело определенную политическую окраску. Екатерина II постоянно стремилась подчеркнуть непосредственную органиче­скую связь и преемственность ее времени по отношению к эпохе Петра. Стародум, как видим, решительно разделяет эти две эпохи, прямо противопоставляя одну другой. В образах Простаковых и Скотининых Фонвизин «казнил» те отсталые массы дворян-кре­постников, которые были классовой базой и опорой режима Ека­терины-Потемкина; речами Стародума, направленными против двора, он «казнил» самый этот режим. «Злонравным» дворянам и неизлечимо больному двору противопоставлены в лице положи­тельных персонажей «Недоросля» — Софьи, Милона, Правдина (младшее поколение) и Стародума (старшее поколение) — об­разы носителей дворянских добродетелей, как они понимались представителями передового дворянского просветительства, лите­ратурным пропагандистом и провозвестником которого был Фон­визин. Все это сообщало «Недорослю» остро оппозиционную по­литическую зарядку.

Против комедии, которую до ее постановки на сцене автор читал в некоторых частных домах, ополчились кровно задетые ею помещики-крепостники. С другой стороны, смелые речи Ста­родума о дворе забеспокоили театральную дирекцию. В резуль­тате уже совсем было подготовленная постановка комедии на казенной петербургской сцене не состоялась. Побоялся ставить ее и директор частного московского театра. После настойчивых хлопот Фонвизину удалось, наконец, добиться письменного раз­решения правительства на постановку, которая и состоялась 24 сентября 1782 г. Тем большим успехом она сопровождалась. По свидетельству современника, публика, присутствовавшая па представлении, выражала свой восторг в духе времени — «апло­дировала пьесу метанием кошельков», т. е. бросала актерам ко­шельки с деньгами.

Сам Фонвизин считал, что успехом «Недоросля» он был обязан больше всего «особе Стародума». Действительно, прямая и не­сколько суровая фигура «друга честных людей» не могла не вну­шать живого сочувствия передовым, оппозиционно настроенным современникам. Но при всей своей исторической характерности и злободневной политической остроте и сам Стародум, и все остальные положительные персонажи пьесы лишены были широ­кой художественной типичности. Объясняется это тем, что в силе своего отрицания Фонвизин был гораздо прогрессивнее, чем в своих положительных идеалах. Вот почему, когда эта злободнев­ная политическая острота миновала, фигуры положительных персонажей, которые не столько живут и действуют на сцене, сколько пространно и важно рассуждают на морально-политиче­ские темы и преподают уроки дворянских добродетелей, стали утрачивать свою первоначальную выразительность. Недаром по­чти во всех более поздних театральных постановках их роли под­верглись значительным режиссерским сокращениям. Наоборот, художественная действенность отрицательных персонажей про­должала сохраняться. Объясняется это той силой художествен­ного обобщения, типизации, которая в них заключена. Образы бригадира и бригадирши в дальнейшем потеряли свою непосред­ственную жизненную типичность, стали иметь для последующих поколений чисто историческое значение. Простакова, Митрофан, Скотинин, в образах которых Фонвизину удалось показать всю отвратительность породившего их эксплуататорского строя, продолжали сохранять яркую типичность далеко за пределами своего времени.

Почти пятьдесят лет спустя после первой постановки «Недо­росля» Пушкин устами героя «Романа в письмах» заметит о со­временных ему провинциальных дворянах: «Для них не прошли еще времена Фонвизина. Между ними процветают еще Простаковы и Скотинины!»; в «Евгении Онегине» он заставляет на именины к Лариным среди прочих окрестных соседей-помещиков приехать и состарившихся Скотининых («Скотинины — чета се­дая»), а в первоначальном варианте второй главы прямо сопо­ставляет саму Ларину-мать с Простаковой: «Она меж делом и досугом открыла тайну, как супругом, как Простакова, управ­лять» (VI, 646). «Бельведерским Митрофаном» назвал Пушкин в эпиграмме 1827 г. («Лук звенит, стрела трепещет») одного из своих современников-литераторов. Лермонтов в «Тамбовской каз­начейше» приводит «времен новейших Митрофана» «на вистик» к казначею. Пережили персонажи «Недоросля» и саму взрастив­шую их крепостническую действительность. Уже после уничтоже­ния крепостного права, в конце 60-х годов, Салтыков-Щедрин неоднократно подчеркивал, что «Митрофанушку теперь нельзя назвать анахронизмом» («Письма к тетеньке»), «Митрофаны не изменились»,— пишет он же в «Господах-ташкентцах». Еще позд­нее, в самом конце 70-х годов, он включает в свой «Круглый год» письмо Тараса Скотинина, написанное в стиле аналогичных пи­сем Фонвизина, предназначавшихся им для своего неосуществив­шегося сатирического журнала. Из письма выясняется, что живы и благополучно здравствуют и племянник Скотинина Митрофан, и сестрица госпожа Простакова, с которой братец затеял тяжбу о земле «и, благодарение богу, успел ту землю в первой инстан­ции оттягать». Поэт-«искровец» Д. Д. Минаев в своих стихах, на­писанных в 1882 г. в связи со столетней годовщиной первой по­становки «Недоросля», также пишет о «неумирающем, бессмерт­ном Митрофане», который «в своих бесчисленных потомках расплодился», породил «несчастных Митрофанушек орду, которых мы теперь встречаем всюду, забравшихся во всякую среду». Сатирические персонажи «Недоросля» прочно вошли в ту заме­чательную галерею реалистических художественных образов-ти­пов, которой по праву может гордиться русская литература и которую именно они собою и открывают.

Художественная действенность «Недоросля» тем замечатель­нее, что драматургическая форма и этой лучшей комедии Фонви­зина еще отличается весьма многими условностями и недочетами. О пьесах Фонвизина Белинский хорошо сказал, что они, в сущ­ности еще не комедии, а лишь «плод усилия сатиры стать комедией». Основным недостатком «Не­доросля», как и «Бригадира», является слабость фабулы и почти полное отсутствие действия. Сам Фонвизин позднее замечал, что в «Недоросле» он «из разговоров Стародума с Правдиным, Милоном и Софьею составил целые явления».

В построении своих пьес Фонвизин точно следовал правилам классицизма. И «Бригадир», и «Недоросль» состоят из пяти ка­нонических актов. Равным образом в обеих комедиях соблюдено единство места и времени. Схематичны в духе классицизма и образы положительных персонажей комедий. На первый взгляд может показаться, что Фонвизин и в изображении отрицатель­ных персонажей «Недоросля» остается в пределах такого же схематизма. Подобно положительным героям пьесы — Правдину, Стародуму, Милону, Софье (по-гречески — премудрость; вспо­мним, что это же имя дано и добродетельной героине «Брига­дира»), отрицательные персонажи ее наделены сами за себя го­ворящими именами, сразу же дающими читателю характеристику каждого из них: Простаков, Вральман, Кутейкин (в образе Кутейкина дается явная сатира на духовенство вообще) и т. п. Но даже и этому традиционно-условному приему Фонвизин умеет сообщить замечательную художественную силу. Возьмем, напри­мер, фамилию Скотинин. Еще Сумароков в своей сатире «О бла­городстве» писал о злонравном дворянине: «Ах! должно ли людьми скотине обладать?» Сопоставление злых владельцев душ со скотиной, явно перекликающееся с народной сатирой, неоднократно встречаем в журналах Новикова. Его подхватывает и Фонвизин в «Корионе». В «Недоросле» он превращает это сравне­ние, ставшее в применении к «злонравному» помещику постоян­ным эпитетом, в имя-характеристику. Однако в данном случае это имя-характеристика не только приклеивается ко лбу персо­нажа (как мы это имели в Кривосудах и Худосмыслах новиков­ской сатиры, как в значительной степени имеем в Правдиных и Стародумах того же «Недоросля»), но и органически врастает в самое его существо, художественно воплощается в нем. Бранное слово развертывается в полножизненный художественный образ, как бы растворяясь в нем и в то же время окрашивая его в нуж­ные и отвечающие художественному заданию автора цвета. Больше того, олицетворенное в живом образе слово является и названием основной внутренней темы всей пьесы — изображе­ния скотского быта злонравных помещиков. С грубоватым, но подлинным юмором это «обыгрывается» на протяжении всего «Недоросля», повторяясь снова и снова в самых различных соче­таниях и вариациях.

В первом же действии Скотинин наивно удивляется своей особой любви к свиньям: «Люблю свиней, сестрица: а у нас в околотке такие крупные свиньи, что нет из них ни одной, кото­рая, став на задние ноги, не была бы выше каждого из нас целой головою». Саркастический смысл последних слов тем силь­нее, что они вложены в уста самого же Скотинина. Оказывается, что любовь к свиньям вообще является «фамильной» скотинин- ской чертой. В простодушной реплике Простакова осмысляется и причина этого непонятного самому Скотинину страстного вле­чения его к свиньям:

Простаков. Странное дело, братец, как родня на родню походить может! Митрофанушка наш весь в дядю — и он до свиней сызмала такой же охотник, как и ты. Как был еще трех лет, так, бывало, увидя свинку, за­дрожит с радости.

Скотинин. Это подлинно диковинка! Ну пусть, братец, Митрофан любит свиней для того, что он мой племянник. Тут есть какое-нибудь сход­ство: да от чего же я к свиньям так сильно пристрастился?

Простаков. И тут есть же какое-нибудь сходство. Я так рассуждаю.

Этот же мотив настойчиво обыгрывается Фонвизиным в реп­ликах других персонажей. В четвертом акте, в ответ на слова Скотинина, что его род «великий и старинный», Правдин ирони­чески замечает: «Этак вы нас уверите, что он старее Адама». И когда не подозревающий ловушки Скотинин с готовностью подтверждает это: «А что ты думаешь? хоть немногим…», Ста­родум, смеясь, перебивает его: «То есть пращур твой создан хоть в шестой же день, да немного попрежде Адама». Как известно, в шестой день, по библии, бог создал сперва животных, потом человека. В ответ на заявление Скотинина, что раз он заботится о своих «свинках», так, верно, позаботится и о жене, Милон воз­мущенно восклицает: «Какое скотское сравнение!» В развязке пьесы гувернер Митрофанушки, немец Вральман, служивший раньше конюхом у Стародума, просится обратно на это место:

Стародум. Да ты, Вральман, я чаю, отстал от лошадей?

Вральман. Эй, нет, мой патюшка! Шиучи с стешним хоспотам, каса­лось мне, што я фсё с лошатками.

Хитрый церковник Кутейкин вкладывает автохарактеристику этого рода в уста самого Митрофанушки. Во время урока гра­моты он заставляет своего ученика читать из «Часослова»: «Аз есмь скот, а не человек, поношение человеков». Впрочем, о скот­ской природе себя самих и друг друга с наивностью и просто­душием, усугубляющими комический эффект, твердят и сами представители «великого и старинного рода» Скотининых. Ре­комендуясь Стародуму, сестра Тараса Скотинина, Простакова, рассказывает о себе: «Ведь и я, но отце Скотининых. Покойный батюшка женился на покойнице матушке; она была по прозванию Приплодиных. Нас, детей, было у них восемнадцать человек…» В подобных же тонах Скотинин отзывается о сестре, говоря о ней совершенно на таком же языке, на каком он мог бы гово­рить о своих столь милых ему «свинках»: «Что греха таить, од­ного помету; да вишь как развизжалась…» Сама Простакова уподобляет любовь свою к Митрофанушке привязанности суки к своим щенятам («Слыхано ли, чтоб сука щенят своих выда­вала?»). Этот мотив равным образом несколько раз обыгры- вается Фонвизиным. «Я, братец, с тобою лаяться не стану»,— го­ворит Простакова, обращаясь к брату. Когда Правдин угрожает предать ее суду за попытку насильственного увоза Софьи под венец, она с бесподобной непосредственностью восклицает: «Ах, я собачья дочь! что я наделала!» Наконец, в финале пьесы фа­милия Скотининых выносится автором за пределы одной семьи, провозглашается родовым именем всех злонравных дворян-поме­щиков вообще. После объявления об отдаче имения Простаковой за бесчеловечное обращение ее со своими крестьянами в опеку Правдин говорит, обращаясь к Скотинину: «Ступай к своим свиньям! Не забудь, однако ж повестить всем Скотинипым, чему они подвержены». Скотинин отвечает: «Как друзей не остеречь!» Так фамилия-характеристика в развороте пьесы превращается в широкое обобщение, почти символ всей «злонравной» помещи­чьей России вообще.

Но характеры персонажей «Недоросля» чаще всего не покры­ваются их именами-характеристиками. В этом отношении осо­бенно показателен характер Простаковой, разработанный с за­мечательной широтой. Простакова не только злая жена, которая держит под башмаком своего мужа и угнетает рабством кре­стьян. Она скупа, лицемерна, лжива, нагла и вместе с тем трус­лива; беспощадна по отношению к тем, кто отдан ей во власть, и готова унижаться до подлости перед тем, кто сильнее ее (вспо­мним, как она падает перед Правдиным на колени, умоляя про­стить ее, и как немедленно снова превращается в прежнюю бес­человечную помещицу, как только это прощение ею получено). И понятен категорический отказ Правдина, после объявления указа о взятии имения Простаковых под опеку, предоставить ей выпрашиваемую отсрочку не только на три дня, но и на три часа: «она и в три часа напроказить может столько, что веком не пособишь»,— замечает Стародум. «Я дала бы себя знать…»,— замечает сама она в сторону. Однако и в этой «презлой фурии», урожденной Скотининой, в которой действительно словно бы нет ничего человеческого (далее ее «безумная любовь» к сыну носит, в сущности, чисто животный, физиологический характер), в конце пьесы неожиданно вдруг что-то дрогнуло. После прочтения указа об опеке, разбитая, уничтоженная, она бросается к сыну, как к последнему прибежищу: «Один ты остался у меня, мой сердеч­ный друг, Митрофанушка». Митрофан грубо ее отталкивает. Простакова в отчаянии восклицает: «И ты! и ты меня бросаешь!» — и через некоторое время снова: «Нет у меня сына!» Образ Про- стаковой в какой-то степени очеловечивается. Смешная, страш­ная и отвратительная на протяжении всей пьесы, в таком почти трагическом финале она даже вызывает к себе некоторую не­вольную жалость. Недаром, когда она падает в обморок, добро­детельные персонален пьесы, до этого момента столь ею возму­щавшиеся, спешат ей на помощь:

Софья (подбезкав к ней). Боже мой! Она без памяти.

Стародум (Софье). Помоги ей, помоги.

(Софья и Еремеевна помогают.)

Правдин (Митрофану). Негодница! Тебе ли грубить матери? К тебе ее безумная любовь и довела ее всего больше до несчастья.

Митрофан. Да она, как будто неведомо…

Правдин. Грубиян.

Стародум (Еремеевне). Что она теперь?

Еремеевна (посмотрев пристально на г-жу Простакову и всплеснув руками). Очнется, мой батюшка, очнется.

Жест и слова Еремеевны примечательны. Стародум, Софья, Правдин знают, что Простакова, после взятия ее имения в опеку, обезврежена, и потому могут «по человечеству» пожалеть ее, тем более что она, хотя и «злонравная», а все же дворянка. За­битая Простаковой крепостная Еремеевна, которая еще не может разобраться в том, что произошло, «помогает» барыне и вместе с тем в ужасе всплескивает руками, видя, что ее исконная мучи­тельница вот-вот очнется и ее терзания начнутся сызнова. Эта деталь — лишнее свидетельство той большой художественно-пси­хологической и социальной правдивости, до которой удается под­няться Фонвизину.

С подобной лее широтой и мастерством обрисованы и другие комические персонажи «Недоросля», не только главные, вроде Митрофана (толее имя со значением: «Митрофан» по-гречески — «являющий мать», т. е. подобный матери, порожденный ею) и Скотинина, но и второстепенные — учителя, Еремеевна, вплоть до совершенно эпизодического Тришки с его злосчастным кафта­ном, непосредственно перешедшим впоследствии в известную басню Крылова. Замечательной жизненности комических образов «Недоросля» способствуют их мастерски разработанные речевые характеристики. В комедиях Фонвизина впервые на русской сцене действующие лица вместо сугубо книжного, тяжеловесно-неуклю­жего языка, который господствовал тогда в драматургии, загово­рили «натурально», то есть в живой, естественной, простой и не­принужденной манере. Наряду с этим уже современники заме­тили и оценили в комедиях Фонвизина, особенно в «Недоросле», то, что из его персонажей «каждый в своем характере изречени­ями различается». Действительно, умелым отбором и вклю­чением в речь действующих лиц жаргонных слов и фразеологи­ческих оборотов, характерных для изображаемой общественной среды, Фонвизин создает четкие и выразительные социальные образы.

Построенная на церковнославянизмах лукаво-льстивая речь Кутейкина; переполненная профессиональными военными тер­минами речь прямодушного и честного отставного солдата Цыфиркина; подобострастно-ласковая с хозяевами и начальственно- высокомерная со слугами завиральная речь русского немца Вральмана, с метко схваченными комическими особенностями произношения; живописный язык преданной не за страх, а за со­весть своему питомцу крепостной «мамы» Митрофана, Еремеевны, с исключительной выразительностью передают особенности поло­жения и характера всех этих лиц. Еще более тонкого мастерства достигает Фонвизин в языковых характеристиках главных персо­нажей. Простакова, ее братец Скотинин, ее сынок Митрофанушка принадлежат к одной и той же помещичьей среде. Грубая живот­ность, полное отсутствие каких-либо духовных интересов, наглое и воинствующее невежество — эти черты, свойственные всем им, резко сказываются в их речи. Но на этот общий языковой фон автор метко накладывает индивидуальные краски. Простакова с ее гибко приспособляющейся речью, то грубо-вульгарной, пересыпанной ругательствами (в обращениях к слугам и к заби­тому, запинающемуся «от робости» «муженьку»), то ласково заискивающей (в разговоре с «дядюшкой» Стародумом), то сла­щаво-сентиментальной (в обращении с Митрофанушкой); Скоти­нин с его «зоологической» лексикой, приравнивающий и приме­ряющий все, о чем бы он ни говорил, к своим «свинкам»; хитрый и злобный тупица Митрофан с несколькими десятками слов, кото­рыми ограничен его словарный запас,— все они и в самом строе речи и в ее интонациях отчетливо обнаруживают свою индивиду­альную сущность. Такого мастерства в создании характеров через диалог, через высказывания героев, еще не бывало до того в рус­ской литературе.

Об образе Простаковой П. А. Вяземский имел право сказать, что он «стоит на меже трагедии и комедии». На меже трагедии и комедии стоит, в сущности говоря, и вся пьеса. Ее лица, поло­жения по большей части комичны, смешны, но действительность, развертываемая ею перед зрителем, подлинно трагична. Это вы­водит ее за пределы эстетики классицизма, сближает с теми пье­сами нового «смешанного» типа, образец которых дал в своем «Моте, любовью исправленном» Лукин. Сходна она с ними и обильным наличием в ролях резонеров морализирующего эле­мента. Но вместе с тем «Недорослю» присуще некое новое ка­чество, которое высоко поднимает его над современной ему не только русской, но и западноевропейской «буржуазной драмой».

В памяти современников Фонвизина сохранился следующий характерный случай. Приступая к написанию одного из явлений второго действия (Скотинин хочет побить Митрофана, Еремеевна, остервенясь, становится на его защиту), Фонвизин «пошел гу­лять, чтобы в прогулке обдумать его. У Мясницких ворот набрел он на драку двух баб, остановился и начал «сторожить природу». Возвратясь домой с добычею наблюдений, начертал он явление свое и вместил в него слово «зацепы», подслушанное им на поле битвы» (Еремеевна угрожает Скотинину: «У меня и свои за­цепы востры»). В результате пристального и необычайно прозор­ливого наблюдения «природы», «творец, списавший Простакову» (слова о Фонвизине Пушкина-лицеиста), создал в основном и всю свою комедию. Эта небывалая еще у нас дотоле художе­ственная прозорливость Фонвизина, «потрясающая очевидность», с какой предстает в «Недоросле» крепостническая действитель­ность, и сделала его, несмотря на наличие элементов и класси­цизма, и эстетики новой, «буржуазной» драматургии, первым за­мечательным образцом русского критического реализма, зачина­телем, по слову Горького, «великолепнейшей и, может быть, наиболее социально-плодотворной линии русской литературы — линии обличительно-реалистической». Это же дало возможность Фонвизину поднять свою пьесу на уровень «комедии народной». Народность «Недоросля», органически связанная с его реализ­мом, и составляла в глазах Пушкина самую важную и значи­тельную его черту. В одном из своих критико-полемических на­бросков Пушкин снова называет «Недоросля» «единственным памятником народной сатиры». Народность Фонвизина особенно ценили и критики-декабристы. «Фонвизин в комедиях своих «Бригадире» и «Недоросле» в высочайшей степени умел схватить черты народности»,— писал А. Бестужев. Пушкин на­звал Фонвизина в своей лицейской сатирической поэме «Тень Фонвизина» —- «русским весельчаком». Чисто русским народным комизмом, ярко проявляющимся в народных игрищах, народных «забавных» картинках, в сатирических сказках, пословицах, при­баутках, и проникнуто, действительно, творчество Фонвизина. Сокрушительный, гневно-уничтожающий смех Фонвизина, направ­ленный на самые отвратительные стороны самодержавно-крепостнического строя, сыграл великую созидательную роль в даль­нейших судьбах русской литературы. Смех Фонвизина, писал Герцен, «далеко отозвался и разбудил целую фалангу великих насмешников, и их-то смеху сквозь слезы литература обязана своими крупнейшими успехами и большею частью своего влияния в России». Действительно, от юмора Фонвизина тя­нутся прямые нити к острому юмору басен Крылова, к тонкой иронии Пушкина, к смеху сквозь слезы автора «Мертвых душ», наконец, к горькому и гневному сарказму автора «Господ Головлевых», беспощадно дорисовавшему последний акт драмы «ду­ховно погубленного, выродившегося и развращенного» крепост­ным правом дворянства. В истории нашей драматургии «Недо­росль» зачинает собой тот славный ряд величайших созданий русского комического гения, в котором непосредственно за ним станут «Горе от ума» Грибоедова, «Ревизор» Гоголя, пьесы о «темном царстве» Островского.

Если домашнее задание на тему: " «Недоросль» и его дальнейшая судьбаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.