Миф о любви Амура и Психеи «Душенька»



Содержание «Душеньки» составляет известный миф о любви Амура и Психеи, получивший лите­ратурную обработку сперва в романе римского писателя II в. Апулея «Золотой осел», затем в XVII в. у Лафонтена («Les amours de Psyche et de Cupidon» — в прозе со стихотворными вставками).

Внешне Богданович сохраняет все основные черты мифа. Од­нако по существу «Душенька» представляет собой не пересказ последнего, а его лукавую «перелицовку». Перелицовка эта за­ключается в самом тоне рассказа, в шутливо-иронической манере изложения. В «Душеньке» нет демонстративно-нарочитой гру­бости майковского «Елисея», но ирония и скепсис автора домини­руют над всем, не щадя ни богов, ни людей, в том числе даже самой героини поэмы при всем покровительственно-ласковом к ней отношении поэта. Травестированию древнегреческого мифа способ­ствует и обильное включение в поэму элементов русского сказоч­ного фольклора, переплетенного самым прихотливым образом с древнегреческой мифологией. Меч, которым Геркулес «у гидры девять глав отсек», хранится в «арсенале» Кащея и называется именем Самосек, заимствованным из русских сказок. Душеньку Венера отправляет за живой и мертвой водой (по Апулею, Пси­хея должна зачерпнуть склянку стигийских вод). К змею, кото­рый стережет источники живой и мертвой воды, Душенька обра­щается со словами: «О змей Горыныч, Чудо-Юдо». Наконец, автор рядит свою греческую царевну в русский крестьянский на­ряд, превращая ее в «Венеру в сарафане». Неоднократно упо­требляет он и сказочную фразеологию. Однако все эти намеренно фольклорные черты имеют такое же отношение к действитель­ному народному творчеству, как и переделка Богдановичем рус­ских пословиц. В «Душеньке» Богдановича нет ни философской глубины античного мифа, ни мудрой непосредственности русских народных сказок, но зато ему удалось создать перелицованное произведение, прямо противоположное майковскому «Елисею». А можно думать, что этого-то он и добивался.

Простонародным гудку и балалайке, к звукам которых при­равнивает слог своей поэмы Майков, Богданович противопо­ставляет нежно-пасторальную свирель; герою-ямщику — геро­иню-царевну.

Если Майков стремится своей безудержно-веселой поэмой «изнадорвать читателям кишки», Богданович пишет свою «Душеньку» для того, чтобы «в часы прохлад, веселья и покоя приятно рассмеялась Хлоя». Если сатира «Елисея» носит политически- оппозиционный характер,— имеющиеся в «Душеньке» сатириче­ские выпады окрашены в «улыбательные» тона и направлены чаще всего на врагов императрицы, в частности на неприязнен­ные ей сатирические журналы. Вместе с тем по «Душеньке» рас­сыпаны тонкие комплименты Екатерине. Примитивной, а подчас непристойной чувственности «Елисея» в «Душеньке» противопо­ставлена утонченно-пряная, рафинированная эротика. Грубо на­туралистической поэме Майкова с ее резким, «бурлацким» тоном противостоит изысканно-изящная, галантная повестушка, пред­ставляющая литературную аналогию столь модному в искусстве того времени стилю рококо. В «Душеньке» имеется ряд сцен и эпизодов, прямо перенесенных в строки поэмы с живописных по­лотен художников рококо. Таково, например, описание поездки Венеры по морю в раковине, влекомой двумя дельфинами. С тех же картин, с фарфора перекочевали в «Душеньку» хороводы зе­фиров, купидонов и т. п.

Но при всей противоположности майковскому «Елисею» поэма Богдановича сходна с ним в одном: она не умещается в рамках поэтики классицизма, являясь симптомом назревавших литера­турных сдвигов, формирования нового влиятельного литератур­ного направления — русского сентиментализма. Поэма Богдано­вича заканчивается дидактической прописью: «красота души» лучше «наружной красоты». Но эта дидактическая концовка при­соединена чисто механически, никак не вытекая из характера героини, при всей ее милой привлекательности («Во всех ты, Ду­шенька, нарядах хороша») щедро наделенной автором традиционно-«женскими» недостатками: излишней кокетливостью, лю­бовью к нарядам, тщеславием, любопытством, легковерием и т. п. Есть здесь, правда, некоторые элементы сатиры на щеголих, но также, в противоположность передовым писателям-сатирикам, выдержанные в легком улыбательном роде, да и сам автор в пре­дисловии прямо подчеркивает, что он не преследовал своей поэмой никаких дидактических целей, писал ее в порядке собственного развлечения. Уже с первых же строк Богданович противопостав­ляет свою «Душеньку» эпопее:

  • Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои,
  • Где в шуме вечных ссор кончали дни герои,
  • Но Душеньку пою.

В связи с этим Богданович придает своей «Душеньке» и но­вое жанровое обозначение «древняя повесть». Впервые Богдано­вич употребляет в своей поэме новую стихотворную форму, до тех пор применявшуюся только в баснях: вольный, т. е. разно­стопный ямб со свободной и весьма разнообразной рифмовкой, замечательно способствующий легкой и непринужденной разго­ворности изложения. Эта формальная свобода, непринужденность, как бы нарочитая «небрежность» «Душеньки» в сочетании с ша­ловливой ироничностью тона была явлением, еще небывалым в нашей литературе — первым в жанре поэмы образцом так на­зываемой «легкой поэзии», своего рода семейным любовным ро­маном в стихах. Это-то и обусловило колоссальный успех «Ду­шеньки» среди современников, почти равный будущим триумфам карамзинской «Бедной Лизы» и «Руслана и Людмилы» Пушкина. Успех этот до некоторой степени оправдан той по-своему немало­важной ролью, какую сыграла «Душенька» в дальнейшем разви­тии литературы, явившись, по словам Белинского, «переходной ступенью от громких напыщенных и тяжелых поэм к… более лег­кой поэзии». «Забавный» слог Богдановича, вводящий в поэзию комический элемент, смешивающий высокое и смешное, был предвестием аналогичных опытов Державина. Несомненна преем­ственная связь между поэзией Богдановича, певца любви как «приятнейшей страсти чувствительных сердец», и последующим творчеством Карамзина и карамзинистов. Не случайна востор­женная оценка, которую дает Богдановичу Карамзин в большой статье, ему посвященной. Для Карамзина «Душенька» явилась образцом раскрепощения от уз классицизма — «легкой игры вооб­ражения, основанной на одних правилах нежного вкуса; а для них нет Аристотеля». Стихи «Душеньки» более всякого правиль­ного единства обнаруживают ум и вкус Артиста»,— писал он. Действительно, легкий разговорный слог, изящный стих «Ду­шеньки» были несомненными достижениями нашей литературы. В этом отношении учениками Богдановича стали не только’Ка­рамзин, но и Батюшков, отзывавшийся о «Душеньке», как о «пер­вом и прелестном цветке легкой поэзии на языке нашем», и даже Баратынский. Некоторые же места поэмы, написанные четырех­стопным ямбом, непосредственно приближают нас к ямбам пуш­кинского «Евгения Онегина». Отдельные образы, выражения и даже строки «Душеньки» прямо были введены Пушкиным в свой стихотворный роман. Усвоил Пушкин и шутливо-иронический тон повести Богдановича, сказывающийся не только в «Руслане и Людмиле», но даже и в его позднейших сказках. Однако и поэзия Батюшкова — Баратынского, и в особенности творчество Пуш­кина не только оставили далеко позади себя достоинства слога и стиха «Душеньки», но и сделали особенно ощутимыми недостатки того и другого. Этим и объясняется относительная недолговеч­ность поэмы Богдановича. Отстаивая в 1825 г. перед А. Бестуже­вым майковского «Елисея», Пушкин почти одновременно (в тре­тьей главе «Онегина») уже приравнивает все еще «милые» ему стихи Богдановича к «грехам» «прошлой юности», а еще через некоторое время начинает прямо иронизировать над теми совре­менными ему критиками, которые продолжают считать Богдано­вича «великим поэтом».

«Что же такое в самом-то деле эта препрославленная, эта пре­словутая «Душенька»?» — спрашивает в рецензии на очередное переиздание поэмы Богдановича в 1841 г. Белинский и отвечает: «Да ничего, ровно ничего…» Но историк литературы тут же до­полняет в Белинском критика: «Однако ж поэма Богдановича все-таки замечательное произведение, как факт истории русской литературы: она была шагом вперед и для языка, и для литера­туры, и для литературного образования нашего общества. Кто за­нимается русскою литературою, как предметом изучения, а не одного удовольствия, тому — еще более записному литератору — стыдно не прочесть «Душеньки» Богдановича».

Если домашнее задание на тему: " Миф о любви Амура и Психеи «Душенька»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.