Метод и стиль «Путешествия» Радищева



Большинство исследователей до недавнего времени рассматривало Радищева в качестве сентименталиста. В последнее время все настойчивее стали говорить о нем как о критическом реалисте. Каждое из этих определений, отдельно взятое, не покрывает собой того сложного и во многом противоречивого явления, которое пред­ставляет собой художественное творчество Радищева. В «Днев­нике одной недели» Радищев начал свой творческий путь как один из самых ранних в русской литературе и наиболее реши­тельных представителей сентиментализма. Причем сентимента­лизм автора «Дневника» был далек от идиллического прикрашивания действительности, определяющего сентиментализм Карам­зина и его школы, он вырастал на основе материалистического миросозерцания и носил воинствующий антифеодальный харак­тер утверждения прав личности на внимание к себе и столь же воинствующего отрицания стилевых форм и канонов классицизма. Это была попытка создания нового сентиментально-психологиче­ского стиля. Однако уход в мир личных переживаний, даже таких альтруистических, как любовь к друзьям, находился в решитель­ном противоречии с высокой гражданской настроенностью Ради­щева. Вот почему «Дневник одной недели» оказался единствен­ным его литературным опытом этого рода. Мало того, в следую­щих своих произведениях — и в «Слове о Ломоносове», и в особенности в «Вольности» — Радищев даже возвращается к при­вычным жанрам (похвальная речь, ода) классицизма и только сообщает им качественно новую, революционную направленность. Но классицизм с его стеснением личной творческой инициативы никак не удовлетворял Радищева. В том же «Слове о Ломоно­сове» он решительно восстает против «правил», регулирующих свободное проявление личности автора. Говоря о знаменитых ора­торах древнего и нового времени (от Демосфена и Цицерона до Мирабо), он замечает: «Правила их речи почерпаемы в обстоя­тельствах, сладость изречения — в их чувствах, сила доводов — в их остроумии. Удивляяся толико отменным в слове мужам и раздробляя их речи, хладнокровные критики думали, что можно начертать правила остроумию и воображению… Сие есть начало риторики», Переходя к «Риторике» самого Ломоносова, Радищев пишет: «Ломоносов, следуя, не замечая того, своему воображе­нию, исправившемуся беседою с древними писателями, думал также, что может сообщить согражданам своим жар, душу исполнявший и тщетный его был труд в преподавании правил тому, что более чувствовать должно, нежели твердить. ..». «Правилам» как основному художественно-творческому принципу классицизма Радищев противопоставляет принцип, который ляжет в основу новой предромантической поэтики,— «чувство» и «вооб­ражение», не следующее никаким правилам, хотя и «исправляе­мое» «беседою» с великими литературными предшественниками — «примерами», оставленными ими в своем творчестве. Принцип этот полностью воспринимается и самим Радищевым. Революци­онный «жар, душу его исполнявший»,— стремление показать зло самодержавно-крепостнического строя во всей его обнаженности с максимальной широтой и глубиной — не укладывается в узкие и тесные рамки поэтики классицизма. И Радищев снова отка­зывается от этой поэтики. Творческие поиски новых литератур­ных путей продолжаются. «Путешествие из Петербурга в Мо­скву» является дальнейшим развитием и вместе» с тем итогом этих исканий.

Сам Радищев в своих следственных показаниях, стремясь в порядке самозащиты подчеркнуть по преимуществу литератур­ный, а не политический характер своего невиданно смелого вы­ступления против всех основ самодержавно-крепостнического строя, намеренно ссылался на два книжных источника, «примеру» которых он якобы «подражал» в своем «Путешествии» — «Сенти­ментальное путешествие» Стерна и одно из наиболее радикаль­ных произведений французской просветительской мысли «Исто­рия обеих Индий» аббата Рейналя. Многие буржуазные исследо­ватели полностью приняли на веру это заявление Радищева, забывая о тех совсем особых обстоятельствах, при которых оно было сделано. Между тем в книге Радищева по существу нет ничего «подражательного»: вся она выросла на почве русской исторической действительности, являясь вполне закономерным, хотя и качественно новым этапом в развитии передовой русской литературы. Правда, книга Радищева написана в жанре «путе­шествий», начало которому положило «Сентиментальное путеше­ствие» Стерна. Но жанр этот был усвоен Радищевым не в целях подражания, а потому, что композиционная форма путешествия наилучшим образом отвечала, основной задаче, которую ставил Радищев своей книгой,— развернуть полную и широкую пано­раму современной ему русской действительности. Одновременно это позволяло решить и другую задачу — дать новый и еще бо­лее энергичный, чем в «Дневнике одной недели», бой сковывав­шей творческую свободу писаіеля поэтике классицизма. Тема «вольности», составляющая идейный пафос радищевской книги, не только наглядно раскрывается; но и прямо пропагандируется самим ее построением, ее художественной формой. В рамках од­ного произведения Радищевым совмещается самый пестрый и разнообразный жанровый материал. Литературные повестушки соседят здесь с законодательными проектами (оба «Проекта п будущем»), с рассуждениями, а подчас и целыми трактатами по вопросам истории, политики, философии, морали, литературы («Краткое повествование о происхождении цензуры», «Слово о Ломоносове» и т. п.); бытовые сценки и сатирические зарисовки сочетаются с грозно-патетическими «призывами к возмущению», с лирическими отступлениями, иной раз даваемыми в тоне пока­янно-автобиографической «исповеди»; описательная проза — с формой драматического диалога, со стихотворной одической формой (ода «Вольность»). Объединение всего этого разнород­нейшего материала оправдывается основным структурным прин­ципом книги — темой путешествия с его сменяющими друг друга впечатлениями, дорожными встречами, всякого рода неожидан­ностями: услышанный на почтовой станции разговор; случайно попадающая в руки пачка бумаг, забытых только что проехав­шим путником; найденная на дороге рукопись и т. д.

Но если Радищев решительно отходит от поэтики класси­цизма, отнюдь не становится он и на путь субъективистского стерновского сентиментализма. При внешнем жанровом и компо­зиционном сходстве «Путешествие из Петербурга в Москву» Ра­дищева и по своему заданию, и по своему художественному ме­тоду прямо противоположно стерновскому «Сентиментальному путешествию». «Живописца чувствительности» Стерна, как его называл Карамзин, занимает не объективная действительность, а субъективные, внутренние переживания его героя — пастора Йорика, от лица которого ведется рассказ. Автором пространно воспроизводится целая гамма переживаний утонченно-чувстви­тельной души со всеми ее тончайшими психологическими нюан­сами, сложной и противоречивой игрой противочувствий. Столько же, если не больше, чем Парижу, отведено им места и внимания каретному сараю в Кале, перед дверью которого он стоит, держа в своей руке руку некоей очаровательной незнакомки. Вообще подавляющее большинство описываемых им переживаний носит сугубо личный характер. Правда, однажды при виде скворца в клетке, он задумывается об ужасах Бастилии, живо воображая себе несчастного узника, заключенного в подземной тюрьме. Но и тут автора занимают не столько страдания самого узника, сколько анализ того чувства сострадания, которое вспыхивает в его собственной жалостливой душе. Прямо противоположно всему этому содержание «Путешествия» Радищева. Как и «Днев­ник одной недели», оно открывается сценой расставания с дру­зьями и горестными в связи с этим переживаниями автора (глава «Выезд»). Самый язык этого зачина напоминает стиль «Днев­ника». Но если тема страдания от разлуки с друзьями составляет все содержание «Дневника», то в «Путешествии» она обрывается в самом начале. В скорбно-поэтический сон автора вторгаются «вещи», существующие независимо от него,— самая что ни на есть реальная действительность. Грустные переживания одиночества разрешаются реально-бытовой и к тому же прямо иронической концовкой: «По щастию моему случившаяся на дороге рытьвина, в которую кибитка моя толкнулась, меня разбудила.— Кибитка моя остановилась. Приподнял я голову. Вижу, на пустом месте стоит дом в три жилья. «Что такое?» — спрашивал я у повощика моего. «Почтовой двор».— «Да где мы?» — «В Софии»,— и между тем выпрягал лошадей». Эта намеренно «прозаическая» концовка придает началу радищевского «Путешествия» почти по­лемический по отношению к сентиментальным путешествиям, если не прямо пародийный характер. От сентиментального сна автор пробуждается к реальной жизни. С этого момента в центре его внимания — не описание своих душевных переживаний, а изобра­жение того, что он видит и слышит, с чем сталкивается на своем пути. «Путешествие» становится галереей сменяющих друг друга зловещих картин всеобщего произвола, гнета, насилий. Не уходит из произведения Радищева и субъективный, личный момент. Порой это даже делает «Путешествие» своего рода исповедью души пу­тешественника, исповедью, подчас окрашенной, несмотря на то, что образу путешественника сообщен, несомненно, и некоторый условно-литературный характер, в явственные автобиографические тона. Но авторские переживания являются не самодовлеющими и замкнутыми в себе, а как бы аккомпанируют рисуемым карти­нам объективной действительности. То, что при обрисовке этих картин мы все время видим перед собой автора-путешественника, то заливающегося слезами сострадания, а еще чаще гневного, возмущенного, негодующего, не снижает объективности изображе­ния, а лишь способствует пропагандистской направленности книги, создает вокруг нее особую эмоционально-зажигательную атмосферу, заражает читателя теми же чувствами негодования, гнева и возмущения, которые кипят в душе автора.

Исключительно яркая эмоциональная окраска «Путешествия из Петербурга в Москву» делает его произведением, несомненно, характерным по стилевой манере для эпохи сентиментализма. Но не говоря уже о том, что «сентиментальность» «Путешествия», т. е. чрезвычайно видное место, которое отводится в нем автор­ским чувствам и переживаниям,— носит совсем особый, прямо противоположный и Стерну, и русским сентименталистам типа Карамзина, революционный характер, самым важным и значи­тельным является то, что под покровами этой’ «сентименталь­ности» всходят ростки нового творческого метода — метода кри­тического реализма. Автор с самого начала ставит перед собой чисто реалистическое задание не только представить «все вещи» «в естественном их виде» — осмыслить и показать действитель­ность такою, как она есть, но и со всей силой праведного гнева произнести над ней свой приговор — обличить господствующее зло самодержавно-крепостнического строя. В соответствии с этим Радищев стремится строить свое произведение на материале допод­линной русской действительности. Он сам подчеркивает, что значи­тельная часть рассказываемых в «Путешествии» эпизодов не при­думала, а взята прямо из жизни: «На мысль мне пришли многие случаи, о которых я слыхивал, и, дабы не много рыться, я возна­мерился их поместить в книгу сию». В ответах на следственные вопросы Шешковского он также ссылался на «народную молву» как на непосредственный источник многого описанного им в книге. По поводу описанного в «Путешествии» случая — попытки кре­стьян во время «пугачевского возмущения» казнить помещика, «омерзившего» в своей деревне шестьдесят крестьянских деву­шек,— Екатерина в своих примечаниях заметила: «Едва ли не ги- стория Александра Васильевича Салтыкова». Помимо «слышан­ного», «народной молвы», источником для Радищева могли слу­жить и многие документальные данные по крестьянским делам, с которыми он знакомился во время службы в Сенате, как и вообще различные казусы из его собственной служебной прак­тики. «Знание имеет купецких обманов,— ехидно замечала Екате­рина по поводу главы «Новгород»,— чего у таможни легко при­глядеться можно». Но Радищев не просто пересказывает отдель­ные житейские факты. Под его пером частные, единичные случаи зачастую приобретают общий, типический характер. Например, в связи с описанием им хозяйственной «деятельности» одного по­мещика, который путем полного разорения своих крепостных крестьян добился у окрестных дворян репутации «знаменитого земледельца» (в главе «Вышний Волочок»), Пушкин припоминает совершенно аналогичный случай с лично знакомым ему помещи- ком-«тираном». То же самое имеем и в изображении Радищевым различных представителей русской действительности. Свои «си­луэты», говоря его собственным словом, он рисует прямо с на­туры; вместе с тем в ряде случаев Радищеву удается сообщить им несомненную типичность. Таково знаменитое описание пред­ставителя новоявленной российской буржуазии, соединявшей в себе старую купеческую патриархальность с мертвой хваткой дельцов нового типа, купца Карпа Дементьича и его семьи (в главе «Новгород»), В этом описании уже намечаются первые абрисы будущих купцов и их «благоверных» супруг, с которыми мы столкнемся позднее в пьесах Островского.

Радищеву даже и в некоторых его обличительно-сатирических зарисовках удается избежать того прямолинейного схематизма, который был присущ почти всей нашей литературе XVIII в. до сатирических журналов Новикова включительно. Радищев пока­зывает тесную связь характеров со средой, зависимость от соци­альной почвы, которая их выращивает. Даже некоторые из «же­стокосердых» помещиков, с таким негодованием и ненавистью рисуемые в «Путешествии», показаны злодеями не столько в пси­хологическом, сколько в социальном плане. Среди них есть и просто неплохие люди, которые, однако, развращены самим ин­ститутом крепостничества. «Справедливость надлежит отдать быв­шему моему господину,— рассказывает путешественнику жестоко истязавшийся своими господами и, наконец, сданный ими в рек­руты крепостной интеллигент,— что он много имеет хороших ка­честв, но робость духа и легкомыслие оные помрачают». Встре­чаем в «Путешествии» и ряд замечательно правдивых зарисовок людей из народа. Таков хотя бы пашущий крестьянин в главе «Любани», едровская Анюта и ее мать, ямщик в той же главе «Едрово» и многие другие. Правда, художественных образов-ти­пов, подобных бригадирше Фонвизина или, в особенности, отри­цательным персонажам его же «Недоросля», Радищеву в своем «Путешествии» создать еще не удается. Но он, несомненно, был на пути к этому.

С большой силой сказываются реалистические стремления Радищева и в речевых характеристиках персонажей. В политиче­скую программу Радищева органически входила борьба за на­циональный литературный и научный язык. Вспомним новгород­ского семинариста в главе «Подберезье», который ратовал за преподавание в высшей школе не по-латыни, а на «языке обще­ственном, языке российском». Наивысшим образцом национально- русского литературного языка Радищеву казался язык Ломоно­сова: «Слово твое, живущее присно и во веки в творениях твоих, слово российского племени, тобою в языке нашем обновленное, прелетит во устах народных, за необозримый горизонт столетий» («Слово о Ломоносове»). Весьма пригодным был для целей Ра­дищева язык ломоносовской прозы и по своей ораторской уста­новке, равно как по «высокой» библейски окрашенной лексике. Глашатаю истины, обличителю неправды царей и вельмож Ради­щеву весьма подходило словесное одеяние бесстрашного пропо­ведника. В библейско-пророческом стиле, напоминающем пафос державинского «якобинского» псалма и достигающем порой за­мечательной силы и выразительности, написан ряд страниц «Пу­тешествия».

Но приподнятый ломоносовско-библейский «штиль» был только одним из слагаемых языка «Путешествия». Среди чувств, «жар» которых исполнял «душу» Ломоносова, Радищев не нахо­дил самого для себя важного и близкого — «чувствительности», которою, преимущественно в формах сочувствия страданиям че­ловечества, была исполнена его собственная душа. («О, чувстви­тельность, о, сладкое и колющее души свойство! тобою я блажен, тобою стражду» — «О человеке, о его смертности и бессмертии»). Это отсутствие «чувствительности» («Ломоносов чужд был в сти­хах чувствительности») сказалось, конечно, и в ломоносовском «слоге». Рассматривая последний как обязательную национально- языковую основу, Радищев стремился восполнить этот недоста­ток, но не смог успешно разрешить эту задачу. Ряд страниц «Пу­тешествия» написан в манере автора «Вольности», ряд других его страниц написан в «чувствительной» манере автора «Днев­ника одной недели», причем обе эти стилевые манеры не приве­дены к единству, а существуют самостоятельно, друг подле друга. Это сообщает авторской речи Радищева не только стилевую пе­строту, но и прямую неслаженность. Вообще авторская речь, то чрезмерно славянизированная и архаически-усложненная, то ис­полненная экзальтированной «чувствительности», затрудняла восприятие радищевского «Путешествия» широкими читатель­скими кругами. Это с горечью ощущал и сам автор, отзываясь о своей книге, что «писана она слогом для простого народа не­внятным». Но исключительная сила жизненной правды книги Ра­дищева, реалистичность содержания покрывают с лихвой недочеты ее стилевой манеры. И прав Плеханов, что, «приступая к чтению «Путешествия», сильно чувствуешь… два его недостатка» («пло­хой язык» и «избыток чувствительности») «Но, по мере того как вчитываешься в эту книгу, впечатление, производимое недостат­ками, ослабевает, а впечатление, получаемое от ее содержания, наоборот, все более и более усиливается». По­мимо того, значительная часть «Путешествия» излагается в форме не авторского повествования, а рассказов о себе самых разнооб­разных лиц, встречающихся путешественнику (подьячего в Тосне, приятеля в Чудове, дворянина из купцов в Спасской Полести, семинариста в Подберезье, судьи из однодворцев в Зайцове и т. д.), разговоров, передаваемых подчас прямо в форме диалога (разговор сводни и ее подруги в Зайцове), и т. п. И это созна­тельный прием, продиктованный все тем же стремлением как можно точнее и правдивее передать объективную действитель­ность. Причем Радищев добивается здесь значительных успехов. Каждый из рассказчиков или собеседников говорит своей особой, метко индивидуализированной речью, соответствующей его соци­альному положению, профессии (ср. хотя бы рассказ «присяж­ного» — мелкого судейского чиновника — об «устерсах» в «Спас­ской Полести» с рядом рассказов дворян-интеллигентов; рассказ о себе семинариста с разговором любаньского крестьянина или с рассказом об Ашоте едровского ямщика). Во всех этих местах книги Радищева пестрая, многоликая социальная действитель­ность, составляющая главный предмет его внимания, словно бы сама говорит всеми своими голосами. И прав в этом отношении П. Е. Щеголев, заметивший, что «ни в каких других произведе­ниях XVIII в. не чувствуется такого биения слова, такой жизни языка, как у Радищева».

Если домашнее задание на тему: " Метод и стиль «Путешествия» РадищеваШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.