Литературная деятельность Карамзина



Революционное творчество Радищева было насильственно прервано правительством. Примерно та же участь постигла и родственную ему во многом сатиру Крылова. Зато и литературе конца века получил самое широкое распространение «примиряю­щий» все социальные противоречия, субъективистский сентимен­тализм Карамзина — непосредственный предшественник роман­тизма Жуковского. Карамзин был младшим современником Ради­щева. Первое крупное произведение Карамзина «Письма русского путешественника» начало печататься с 1791 г., т. е. через полгода с небольшим после выхода в свет «Путешествия из Петербурга в Москву». Одни и те же общественные и литературные явления воздействовали и на сознание Радищева, и на сознание Карам­зина, подчас преломляясь и воплощаясь обоими писателями в схожей во многом литературной форме (жанр путешествий, богатырская поэма-сказка и др.). Но проблемы, которые ставила перед ними действительность, получали в их творчестве совсем различное, чаще всего прямо противоположное разрешение.

Николай Михайлович Карамзин (1766—1826) родился и вырос в симбирской усадьбе отца, небогатого помещика. Учился сперва дома, затем вос­питывался в иностранных пансионах Симбирска и Москвы. С малых лет Карамзин, по его собственному свиде­тельству, «предавался изучению языков». Особенное значение для формирования личности Карамзина имело четырехлетнее пребывание в пансионе профессора Шадена, ревностного приверженца знаменитого в то время поэта-моралиста Геллерта. Основное место в педагогической системе Шадена занимало «вос­питание сердца» в духе сентиментального поэтизма. После вы­хода из пансиона Шадена Карамзин поступил на военную службу в петербургский гвардейский полк, но вскоре за недостатком средств вынужден был выйти в отставку и уехал на родину в Симбирск, где и повел рассеянное «светское» существование в кругу местного дворянства. Здесь встретился с ним один из вид­нейших пособников Новикова И. П. Тургенев, отец будущих стар­ших друзей Пушкина — А. И. и декабриста Н. И. Тургеневых. И. П. Тургенев обратил внимание на даровитого юношу Карам­зина, открыл ему пустоту его симбирского существования, ввел в масонскую ложу и увез в Москву к Новикову. Карамзин посе­лился в доме, принадлежавшем новиковскому «дружескому об­ществу», вместе с другим юношей-масоном А. А. Петровым. В том же доме жил и масон Кутузов, ближайший друг Ради­щева, от которого Карамзин много слышал о последнем. Карам­зин начал мечтать о том, чтобы поехать учиться в Лейпциг, где учились Радищев и Кутузов. В Европе рассчитывал он «со­брать нужное для искания той истины», о которой, по его сло­вам, «с самых младенческих лет» тосковало его сердце. Однако истина эта была совсем другого порядка, чем та, которой доби­вался Радищев.

Если Радищев учился мыслить материалистически, юноша Ка­рамзин выбрал себе в наставники известного швейцарского па­стора и богослова Лафатера, завязав с ним заочно довольно оживленную переписку. От Лафатера ждал он решения вопросов о том, «что такое человек?», «каким образом душа наша соеди­нена с телом, тогда как они из совершенно различных стихий?» и т. п. Вопросы эти весьма характерны. Внимание Карамзина об­ращено не столько на внешнюю действительность, сколько на­правлено внутрь себя. В этом главным образом и сказалось на нем влияние масонства.

Особенное значение в масонский период жизни Карамзина (1785—1789) имело дружеское сближение его с упомянутым Петровым. Даровитый и рано умерший Петров занимал в юно­шеском развитии Карамзина примерно то же место, какое зани­мал в отношении Радищева Ушаков. Облик Петрова и свои отно­шения с ним Карамзин обрисовал в мемуарно-некрологическом очерке «Цветок на гроб моего Агатона», являющемся в некоторой степени параллелью к радищевскому «Житию Ушакова», однако по существу прямо ему противоположном. Если в общении с Ушаковым развивались политические взгляды Радищева, осу­ществлялась общая борьба с «частным тираном» — Бокумом, Карамзин, по его словам, нашел в лице Петрова не только «пове­ренного души», но и «знающего друга», в общении с которым вы­работались его «первые метафизические понятия» и вместе с тем развилось его «эстетическое чувство» (III, 361). О тогдашней на­строенности двух друзей дает яркое представление самая обста­новка их совместного жилища: «Оно разделено было тремя пере­городками: в одной стоял на столике, покрытом зеленым сукном, гипсовый бюст мистика Шварца… другая освящена была Иису­сом на кресте под покрывалом черного крепа». Однако наряду с религиозными настроениями, прививаемыми масонами, в Ка­рамзине и Петрове живо проявились и литературные интересы. Карамзин увлекался переводными и отечественными романами вроде «восточной повести» «Дайра», «африканской повести» «Се­лим и Дамасина» и романа «Непостоянная фортуна, или похож­дение Мирамонда» Ф. Эмина. Нравоучительные романы, в кото­рых «всегда наказан был порок, добру достойный был венок», сменились моралистическими баснями Геллерта, которые проф. Шаден усиленно рекомендовал своим воспитанникам.

Ко времени военной службы относятся и первые литературные опыты самого Карамзина. Первым известным нам печатным его произведением (1783) был перевод «швейцарской идиллии» писателя-идиллика Геснера «Деревянная нога». «Нежный певец» Швейцарии, «учитель добродетели и невинности», Геснер оста­нется в числе любимейших писателей Карамзина, поскольку стремление к восприятию действительности в идиллических тонах является вообще одной из основных потребностей его литератур­ного сознания. Масоны пытались направить литературные наклон­ности Карамзина по мистическому руслу, в чем до известной сте­пени и успели. Карамзин принял ближайшее участие в переводах некоторых религиозно-дидактических сочинений. Наряду с этим Карамзин вместе с Петровым составляет и редактирует по пору­чению Новикова первый русский детский журнал «Детское чте­ние для сердца и разума», издававшийся, специально для «благо­родных» — дворянских — молодых читателей. Детям прививалось убеждение в благодетельности общественного неравенства, якобы установленного на счастье всем самим божеством. На эту мысль наталкивает детей в беседе с ними филантропически настроенный Добросердов. «Если бы все мы имели равные участи,— формули­рует понятливый мальчик Алексей мысль Добросердова,— это было бы не хорошо. Тогда никто не стал бы обрабатывать поля, никто бы не стал делать для других то, что им необходимо». «Та­ким образом,— резюмирует Добросердов,— все мы терпели бы голод, нужду и не любили бы один другого. Итак, посредством неравного разделения участи, бог связывает нас теснее союзом любви и дружбы». Карамзин перевел для журнала цикл пользо­вавшихся в то время широкой европейской популярностью сенти­ментально-нравоучительных повестей Жанлис (1746—1830), пытаясь подчас, по рецепту Лукина, «склонять» их «на русские нравы», русифицируя названия мест действия, фамилии героев, самый их язык. Это было первым опытом Карамзина в столь из­любленном им впоследствии жанре повести.

В «Детском чтении» в 1789 г. Карамзин опубликовал и свою оригинальную «русскую истинную повесть» «Евгений и Юлия». Сюжет ее крайне несложен. Сиротка Юлия живет в поместье приятельницы ее покойной матери, добродетельной г-жи Л. Юлия любит сына г-жи Л., Евгения, который учится в чужих краях. Че­рез некоторое время Евгений возвращается. Г-жа Л., которая издавна готовила молодых людей друг для друга, хочет соединить их «вечным священным союзом». Счастью всех нет границ. Но от «беспрестанного восторга высочайшей радости» Евгений заболе­вает горячкой и умирает. Несчастная Юлия и г-жа Л., лишив­шись «в сей жизни всех удовольствий», «живут во всегдашнем меланхолическом уединении». Некий «молодой чувствительный человек, проезжавший через деревню г-жи Л. и слышавший сию печальную повесть», начертал на гробнице Евгения сентименталь­ную эпитафию. В этой юношеской повести уже сказывается с до­статочной отчетливостью психическая настроенность Карамзина, основной тон отношения его к действительности: в области личной — убеждение в непрочности земного счастья и проистекаю­щая отсюда «томная меланхолия»; в области социально-общественной — стремление к идиллическому изображению крепостни­ческих отношений. Г-жа Л. и Юлия, любующиеся красотами при­роды и наблюдающие за «полевыми работами поселян» — своих крепостных, с умилением слушают, как последние, «быв довольны успехом работ своих, в простых песнях благословляют мать-Натуру и участь свою». Литературная деятельность Карамзина за четыре года его московской жизни отличалась вообще крайней интенсивностью. Помимо разнообразных переводов, Карамзин пробует себя в различных литературных родах: пишет стихи, при­нимается за роман, вскоре им же самим уничтоженный, и т. д. По приезде в Москву Карамзин сблизился с проживавшим здесь в это время немецким поэтом Якобом Ленцем, одним из типич­нейших представителей немецкого предромантического направле­ния, так называемого «Sturm und Drang» («Бури и натиска»). После ряда литературных и житейских неудач Лени заболел пси­хически, заехал в Москву и был пригрет Новиковым и масонами; некоторое время даже жил в том же доме, что и Карамзин. Ленц был страстным поклонником Шекспира, которого переводил и пропагандировал. В 1787 г. Карамзин опубликовал свой перевод шекспировского «Юлия Цезаря», предпослав ему восторженное предисловие. Это была первая пьеса Шекспира (сумароковский «Гамлет», как и бездарная переделка Екатериной II «Виндзор­ских кумушек», конечно, в счет не идет), появившаяся на рус­ском языке. В предисловии Карамзин решительно восстает против непонимания Шекспира «классиками»; в частности, энер­гично возражает, очевидно, имея в виду и сумароковского «Гамлета», против «исправления» его «нынешними театраль­ными писателями». В Шекспире Карамзин ценит прежде всего великого художника-сердцеведа, подражающего только природе. «Не многие из писателей столь глубоко проникли в человече­ское естество, как Шекспир. Все великолепные картины его не­посредственно Натуре подражают. .. Каждая степень людей, каж­дый возраст, каждая страсть, каждый характер говорит у него собственным своим языком. Для каждой мысли находит он образ, для каждого ощущения выражение, для каждого движения души наилучший оборот». Высказывания эти после представлений о Шекспире как писателе «непросвещенном» звучали большой свежестью и новизной. Недаром Белинский в 1836 г., в одной из своих журнальных заметок, целиком перепечатал это предисло­вие, не зная, что оно принадлежит Карамзину, и восторгался «светлой самостоятельной головой» его автора, который «своими понятиями об искусстве далеко обогнал свое время и поэтому заслуживает не только наше внимание, но и удивление». Свое восхищение Шекспиром Карамзин выразил в одновре­менно написанном им стихотворении «Поэзия»; ряд восторжен­ных упоминаний о Шекспире имеется и в «Письмах русского путешественника». Попытки Карамзина создать оригинальное «шекспировское» произведение не увенчались успехом. Если Су­мароков «исправлял» Шекспира правилами «классической» тра­гедии, Карамзин попытался воплотить его реалистические худо­жественные принципы в формах сентиментальной «мещанской драмы» (см. его позднейший «драматический отрывок» «София»), Тем не менее теоретическая пропаганда Карамзиным Шекспира, несомненно, имела для того времени большое значение. Выбор для перевода из Шекспира трагедии «Юлий Цезарь», в которой в лице Брута дан идеальный образ республиканца, не случаен. Карамзин на короткое время оказался в какой-то мере захвачен­ным тем общественным подъемом, который непосредственно предшествовал революционным событиям во Франции, а у нас сильнее всего сказался в появлении радищевского «Путешествия». Недаром вслед за переводом «Юлия Цезаря» Карамзин издает в 1788 г. перевод боевой антифеодальной пьесы Лессинга «Эми­лия Галотти», за которую современники называли последнего «немецким Шекспиром». К этому же времени относится и рас­хождение Карамзина с масонами, мистическая обрядность и ро­зенкрейцерские интересы которых становились для него все более чуждыми. Одновременно Карамзин, запродав часть своего на­следственного имения и получив необходимую сумму денег, вы­рывается из тесной масонской кельи: осуществляет свою давнюю мечту о заграничном путешествии.

В «чужих краях» Карамзин пробыл год и четыре месяца (с мая 1789 по сентябрь 1790 г.), объездив Германию, Швейца­рию, побывав в Париже и Лондоне, откуда морем вернулся на родину. Дальнейший жизненный путь Карамзина к этому вре­мени полностью прояснился: он твердо решил не служить и не заниматься сельским хозяйством, а целиком посвятить себя лите­ратурной работе в качестве литератора-профессионала. И он осуществил это. Мало того, он не только первый у нас, по словам Пушкина, «показал опыт торговых оборотов в литературе», но и первый, в течение всей своей литературной деятель­ности, энергично отстаивал право на занятия литературой как «главным делом жизненным», достоинство писателя, значение «авторского ремесла», неизменно подчеркивая, что оно является «не постыдным, а святым делом».

Сейчас же по возвращении в Москву Карамзин предпринимает издание ежемесячного-литературно-критического органа «Москов­ский журнал». С января 1791 г. журнал начинает выходить. В объявлении об издании журнала Карамзин обращается с пред­ложением ко всем желающим — направлять в редакцию литера­турный материал, заранее отказываясь печатать «теологические» и «мистические» сочинения. Это знаменовало подчеркнутый раз­рыв редактора с идеологией масонства, что не помешало Карам­зину год спустя, когда начались жестокие правительственные ре­прессии против масонов и прежде всего против Новикова, смело вступиться за последнего. Сейчас же после ареста Новикова Ка­рамзин опубликовал в «Московском журнале» свою оду «К ми­лости», обращенную к Екатерине. В этом стихотворении он под­черкивал, что «святее» и «краше» всего в монархе «милость», которую расширительно толковал как уважение к правам чело­века и гражданина, как «доверенность к народу». От наличия в монархе подобной «милости» зависит любовь к нему подданных, а значит и самое «спокойствие державы», устойчивость трона. В свете недавних событий смысл всего этого был, ко­нечно, совершенно очевиден для современников: это был первый в нашей литературе призыв «милости к падшим» Помогал Ка­рамзин Новикову и после освобождения его из крепости.

Из своего литературно-критического журнала Карамзин хотел сделать издание, стоящее на уровне лучших образцов западной журналистики, но вместе с тем отнюдь не подражательное, а на­оборот, всячески способствующее развитию самобытной русской литературы. В перечислении разделов журнала Карамзин на пер­вое место подчеркнуто ставит «русские сочинения в стихах и прозе». Несмотря на свой литературно-реформаторский дух Ка­рамзин не рвал и с прошлой литературной традицией: к дея­тельному сотрудничеству в журнале был привлечен не только его ближайший литературный единомышленник И.И. Дмитриев, но и старые писатели — Державин и Херасков. Однако большая часть журнала заполнялась самим Карамзиным: здесь была на­печатана значительная часть его «Писем русского путешествен­ника», повести «Бедная Лиза» и «Наталья, боярская дочь», очерк «Фрол Силин», драматический отрывок «София», много стихотворений, переводов, которыми Карамзин стремился позна­комить русского читателя с замечательными произведениями не только европейских, но и восточных литератур (так, им был опубликован перевод отрывков из драмы знаменитого древнеин­дийского поэта Калидасы «Шакунтала»). Впервые у нас Карам­зин стал систематически помещать в своем журнале критические статьи, многочисленные отзывы о новых книгах, театральные рецензии, обзоры иностранной литературы и т. п. Перечисленные художественные произведения Карамзина, как и ряд напечатан­ных в журнале стихотворений Дмитриева (песня «Стонет сизый голубочек» и др.), явились яркими образцами нового литератур­ного направления — русского дворянского сентиментализма. «Мо­сковский журнал» сделался боевым органом нового направления. Пользовался журнал несомненным успехом и у публики: через некоторое время понадобилось переиздание его. Но по условиям того времени успех этот оказался все же недостаточен. В 1791 г. у журнала было всего 300 подписчиков, что едва окупало расходы по печатанию. На второй год издания число это едва ли особенно увеличилось. Кроме того, Карамзина, по его собственным словам, стесняла необходимость срочной журнальной работы. Все это за­ставило его отказаться от издания журнала и перейти к выпуску альманахов и литературных сборников -— тип издания, также вве­денный у нас впервые Карамзиным. Им был выпущен ряд таких сборников (альманах «Аглая», специально стихотворный «Лопиды», «Пантеон иностранной словесности», состоявший только из переводов). Опубликованные в «Московском журнале» стихи и повести Карамзина были переизданы им в 1794 г. от­дельной книжкой с подчеркнуто вызывающим по отношению к поэтике классицизма названием «Мои безделки».

Сопровождавшаяся не только все большим успехом, но и сла­вой лучшего русского писателя-прозаика литературная и книго­издательская деятельность Карамзина наталкивалась, однако, на ряд препон. В правительственных кругах к дворянину-литератору, связанному ранее с масонами и только что вернувшемуся из охваченной революцией Франции, автору оды «К милости», отно­сились с подозрительностью. Такое отношение к Карамзину пра­вительства поначалу имело некоторые основания. В известном нам тексте «Писем русского путешественника» Карамзин высказы­вается о революционных событиях во Франции явно отрицательно (письмо от 11 апреля 1790 г., начинающееся словами: «Говорить ли о французской революции?»). Основная точка зрения Карам­зина сводится к тому, что всякие «насильственные потрясения гибельны», что «народ есть острое железо, которым играть опасно». О деятелях революции Карамзин отзывается как о «но­вых республиканцах с порочными сердцами» и т. п. Однако письмо это было напечатано им лишь при четвертой публикации «Писем», в 1801 г. В предшествующих публикациях текст «Пи­сем» или обрывался непосредственно перед этим письмом, или из серии публикуемых писем оно выпускалось. И есть все основания предполагать, что содержащаяся в этом письме оценка революции отражает точку зрения на нее Карамзина не 1790 г., а именно 1801 г. Об этом прямо свидетельствуют и имеющиеся в тексте весьма типичные «предсказания» задним числом. Так, Карамзин, например, заявляет в нем, что «революция — отверстый гроб» не только «для добродетели», по и «для самого злодейства»; не­сколько ниже Карамзин замечает, что «каждый бунтовщик гото­вит себе эшафот». Об этом, конечно, легко было писать в 1801 г., после казни Дантона и гибели якобинцев, но в 1790 г. подобные заявления были бы действительно непостижимым предвидением, почти пророчеством. Ни одной рукописи «Писем», неоднократно перерабатывавшихся Карамзиным для последующих изданий, до нас не дошло. Однако можно почти с несомненностью утверждать, что молодой Карамзин, переводчик «Юлия Цезаря» и «Эмилии Галотти», должен был о первом периоде французской революции, которого он был в значительной степени непосредственным свиде­телем, писать по-иному, чем в редакции 1801 г., когда вся «траге­дия» (говоря его собственными словами) была уже сыграна. Именно этим-то, видимо, и объяснялась невозможность для Ка­рамзина опубликовать свое основное письмо о революции в пер­воначальном виде. И в самом деле, имеется ряд данных, сви­детельствующих, что вначале Карамзин, как и многие русские, случившиеся тогда во Франции, был в какой-то мере захвачен ре­волюционной атмосферой Парижа, что первые шаги французской революции были встречены им с известным сочувствием, хотя, конечно, в сентиментально-мечтательной, специфически-карамзинской окраске. Но по мере дальнейшего развертывания француз­ской революции политическая его настроенность начинает резко меняться. Если первый период революции, открывшийся собы­тиями 1789 г., будил в его душе некую восторженно-неопределен­ную мечтательность о новом «золотом веке» для человечества, вторая ее фаза, начавшаяся в 1793 г.,— казнь короля, диктатура якобинцев, террор,— поселила в нем непреодолимый страх. О чем бы Карамзин ни писал в это время, мысль его неуклонно обра­щается к «ужасным происшествиям Европы». Прямые намеки на «времена ужаса» находим в его очерке быта древних греков («Афинская жизнь»), в «сказке для детей», которую он шутя пишет для дружеской семьи на заранее заданные слова («Дрему­чий лес»). Карамзин из республиканца становится убеждениейшим монархистом, стремящимся к себе «домой», т. е. под эгиду самодержавия, «на свою родину», «с тем чтобы уже никогда не расставаться с ее мирными пенатами»: «Гром грянул во Фран­ции… мы видели издали ужасы пожара, и всякий из нас возвра­тился домой благодарить небо за целость крова нашего и быть рассудительным». Несмотря на все это, Екатерина до конца про­должала относиться к Карамзину с прежней подозрительностью.

Восшествие на престол Павла Карамзин приветствует востор­женной одой. Действительно, Павел сразу же по воцарении по­спешил освободить из крепости Новикова и распорядился о воз­вращении из ссылки Радищева. Казалось бы, словно наступили времена той «милости», к которой Карамзин взывал в оде 1792 г.

На самом деле в четыре года последующего тиранического режима Павла литературная деятельность Карамзина оказалась поставленной в еще более неблагоприятные условия. «Цензура, как черный медведь, стоит на дороге,— жаловался Карамзин Дмитриеву,— к самым безделицам придираются» (99). Цензоры не только потребовали выкинуть из составленного Карамзиным «Пантеона иностранной словесности» речи знаменитых античных ораторов Демосфена и Цицерона, заявляя, что «Демосфен был республиканец, и таких авторов переводить не должно», но и исключили из второго издания альманаха «Аониды» его стихо­творное «Послание к женщинам». «Я, как автор, могу исчезнуть заживо,— в полном отчаянии писал Карамзин.— Умирая авторски, восклицаю: да здравствует российская литература!»

Воцарение Александра I Карамзин снова встретил хвалебной одой, в которой выразительно приветствовал в лице нового царя «милыя весны явленье», несущее «забвенье всех мрачных ужасов зимы» (I, 198—199).

Вскоре Карамзин возвращается и к издательской деятель­ности, предпринимая с 1801 г. издание журнала «Вестник

Европы», явившегося родоначальником наших последующих так называемых «толстых» журналов. В «Вестнике Европы» литера­турный и критический материал объединяется с материалом «по­литических» статей — с публицистикой. В это время все более и более крепнут консервативные взгляды Карамзина. В своей истс- рико-публицистической «Записке о древней и новой России» (1811) Карамзин решительно высказывается против реформаторских по­сулов первого периода александровского царствования. Однако наряду с этим Карамзин высказывает столько горьких и смелых истин по адресу российских самодержцев, в том числе и самого Александра, что «Записка» вызвала резкое неудовольствие по­следнего и надолго сделалась подпольным документом. Подвер­гает Карамзин в «Записке» решительной переоценке в духе буду­щего славянофильства и деятельность Петра, которую он востор­женно приветствовал в «Письмах русского путешественника». О Петре он отзывается теперь как о «беззаконном» исказителе «народного духа», «захотевшем сделать Россию Голландией». Но вместе с тем Карамзин не становится в ряды мракобесов алек­сандровского времени. В противоположность им остается он и «европеистом». Отсюда и название им своего журнала «Вестни­ком Европы».

Среди общественно-политических течений и группировок пер­вой четверти века Карамзин, по его собственным словам, зани­мает место между «аристократами и демократами, либералистами и сервилистами», ведя особую «среднюю линию» дворянского просвещенного консерватизма, враждебного нарастающей волне дворянской, декабристской революционности, но относящегося отрицательно и к аракчеевщине. Себя он продолжает именовать «республиканцем в душе», что, по его характерному утвержде­нию, не мешает ему быть «верным подданным царя русского». По отношению к Александру, с которым он в это время сближается, он продолжает сохранять позицию независимого человека, кото­рый имеет свое особое мнение по ряду государственно-политиче­ских вопросов и не обинуясь его высказывает. На рукописи новой его записки по польскому вопросу «Мнение русского гражда­нина», поданной царю в 1818 г., он делает следующую приписку «для потомства»: «Я не безмолвствовал о налогах в мирное время, о нелепой системе финансов, о грозных военных поселе­ниях, о странном выборе некоторых важнейших сановников, о министерстве просвещения или затмения, о необходимости уменьшить войско, воюющее только Россию, о мнимом исправле­нии дорог, столь тягостном для народа, наконец, о необходимости иметь твердые законы, гражданские и государственные». Эта не­зависимая позиция Карамзина, как и вся его литературная дея­тельность вообще, была воспринята в лагере крайних реакционе­ров как потрясение не только литературных, но и политических основ. В 1809 г. один из современников доносил по начальству, что сочинения Карамзина «исполнены вольнодумческого и яко­бинского яда… Карамзина превозносят, боготворят… Во всем университете, в пансионе читают, знают наизусть… не хвалить его сочинения, а надобно бы их сжечь». В 1803 г. против Карам­зина резко выступил глава литературных «староверов» адмирал Шишков, опубликовавший «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», прямо направленное против карамзинской реформы русского литературного языка. Через некоторое время для борьбы с нею Шишков создает специальное литературное об­щество «Беседу любителей русского слова». Наоборот, за реформу Карамзина энергично вступилась литературная молодежь — Жу­ковский, Батюшков, кн. Вяземский и др.,— объединившаяся, в противовес «Беседе», в литературный кружок «Арзамас», в русле которого началась и литературная деятельность Пушкина-ли­цеиста. Сам Карамзин не принимал участия в разгоревшейся борьбе. С начала века он все больше отходил от художественной литературы. В 1803 г. он написал свою последнюю повесть «Марфа Посадница, или покорение Новагорода»; около этой же поры работал над романом «Рыцарь нашего времени», так им и не оконченным; написал за 1800—1803 гг. небольшое число стихотворений.

В том же 1803 г. Карамзин, по его собственным словам, «по­стригается в историки»: получив официальное звание историографа и пенсию, принимается за грандиозный труд по написанию «Исто­рии Государства Российского», которым он настойчиво продол­жает заниматься в течение больше двадцати лет, до самой смерти. В 1818 г. выходят из печати первые восемь томов «Исто­рии»; смерть застигает Карамзина во время работы над двенад­цатым томом, посвященным периоду так называемого «Смутного времени». «История» Карамзина проникнута ясно выраженной консервативно-монархической тенденцией и потому вызвала рез­кую критику со стороны декабристов; но вместе с тем Карамзин собрал в ней большой фактический материал — результат много­летнего и добросовестного изучения источников, архивных разы­сканий и т. п. Сказались в «Истории» и наиболее сильные сто­роны Карамзина-писателя: живость и картинность изображений, превосходный для своего времени язык. Это обеспечило колос­сальный успех «Истории» в самых широких слоях русского об­щества, особенно заинтересовавшегося своим историческим прош­лым в годы, непосредственно следовавшие за Отечественной войной 1812 г.: «Три тысячи экземпляров разошлись в один ме­сяц— пример единственный в пашей земле. Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Рос­сия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Коломбом. Не­сколько времени ни о чем ином не говорили»,— так вспоминал о появлении «Истории» Пушкин.

Если домашнее задание на тему: " Литературная деятельность КарамзинаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.