Краткий анализ романов Грина



Во всех романах Грина, как в чистилище, бьется человеческая душа, пойманная, истерзанная, не находящая выхода, побежденная в поединке с мещанской тупостью, злобой и жестокостью. Человек приходит в столкновение с другими людьми, зачастую бездушными и черствыми, с обществом, государственным аппаратом, с законом и властями — и человеческими и божескими. Нередко в столкновении с собственной совестью. И он всегда один: «в одной и той же пустыне, в одних и тех же поисках воды, но всегда в одиночку».

Погибает католик Скоби, совершая самоубийство, потому что не может примирить веления церкви с велениями человечности, а мексиканский лейтенант преследует (и убивает) священника («Сила и слава»), потому что не может забыть голодных и обездоленных детей, обманутых церковью.

В романе, переведенном у нас под названием «Ценой потери», «католик» Грин определяет католицизм как болезнь. Керри, задержавшись в лепрозории в лесах Бельгийского Конго, в бегстве от опостылевшей ему европейской цивилизации, готов бежать дальше, услышав в шесть часов утра пение молитв за стеной: «Если бы его перстень с печаткой обладал магической силой, он повернул бы его на пальце и попросил бы у представшего перед ним джинна, чтобы джинн помог ему перенестись обратно в то место, которое, за неимением более подходящего слова, именовалось его домом. Как же было не подумать, что зона лепры окажется зоной и той, другой, болезни. Он ожидал увидеть в лепрозории врачей и сиделок и совсем упустил из виду, что здесь будут священники и монахини...»

Но, может быть, это только отвращение Керри (и автора) к церковникам? Однако в том же романе Керри успокаивает молодую жену Рикера Мари сказкой о Короле (боге), опровергая всякую веру, опрокидывая все представления верующих людей о существовании личного бога. Бог (в сказке он назван Королем) живет в сердцах тех, кто в него верит. Никакого другого бога (Короля) никогда не существовало, рассуждает автор романа.

Когда вышел этот роман, я, зная, что его название являлось медицинским термином, долго пыталась узнать, что в этот термин вкладывается врачами. Простейшим переводом было бы «исчерпанный случай», так как речь шла об излечении прокаженных.

Моя беседа — точнее, мои беседы с Грином в Париже, как и последующие впечатления от его высказываний и книг, убедили меня в том, что, поддерживая либо внешнюю, либо чисто эмоциональную связь с католицизмом, он был очень далек от католического догматизма и во всем сомневался, хотя и хотел во что-то иррациональное поверить.

«Если бы мир встал перед выбором — Россия или Америка, я, конечно, выбрал бы Россию»,— написал мне Грин через несколько месяцев после моего возвращения в Москву, продолжая разговор, начатый в Париже. В письме, которое заканчивалось этими словами, речь шла о политической позиции Грина в мире, раздираемом противоречиями. Позиция эта была тоже противоречива и, как всегда у Грина, непоследовательна.

Это противопоставление: Россия (Грин, как и большинство западных интеллигентов, до сих пор продолжает называть СССР Россией) и Америка — я встречала и раньше в нескольких его газетных статьях, встретила и весной 1967 года. В них Грин развивал ту же мысль: «Если бы я должен был выбирать, где жить — в Нью-Йорке или в Москве, я, конечно, не задумываясь выбрал бы Москву». И тут же начинались «но» и оговорки сомнения и разногласия в деталях и частностях...

Многое в нашем строе, в идеях, вдохновлявших строительство социализма в нашей стране (и в других странах социалистического мира), Грину близко. В конфликте двух систем он убежденно поддерживал нашу страну, осуждая (часто очень резко и прямо) систему капитализма. Но, принимая главное — идею, принцип, Грин в те годы оспаривал многие формы осуществления этих принципов, часто не давая себе труда пытаться их понять.

Беседуя с Грином в Париже во время тех встреч, когда отношения наши раз от раза теплели, становясь все более простыми и дружескими, я убеждалась в том, как трудно ему понять нас до конца, даже учитывая, что он искренне пытается это сделать. И во время этих бесед, и позднее, переписываясь с Грином, я не чувствовала ни предвзятости, ни упорства, с которыми нередко встречалась в разговорах с другими писателями западного мира, даже тогда, когда эта предвзятость преподносилась в учтивой и вежливой форме.

Грин всегда обо всем говорил прямо, требуя от собеседника такой же прямоты, а споря, не давал понять, что спор бесполезен, что он не приведет ни к чему.

И в то же время мне было ясно, что, на лету понимая меня, когда речь шла об искусстве, личных взаимоотношениях, религии, науке, мировосприятие наше было различным.

Я, понятно, не спросила Грина, «каковы ваши убеждения». Да и разве я не знала о них и без того?

Система капитализма, отношения, построенные на корысти и насилии, ему были ненавистны еще тогда, когда он, только что окончив Оксфорд, стал свидетелем уличных демонстраций, видел истощенных нуждой детей, уставших от вынужденной безработицы взрослых. Он возненавидел фашизм еще до того, как началось нашествие Гитлера на Западную Европу, и до сих пор вспоминает противоречивые чувства, терзавшие его тогда, когда многие англичане его возраста уходили в Испанию в 1936 — 1938 годах на поддержку республиканцев, а он как антифашист всем сердцем был вместе с борцами интербригад, но как католик не мог себе позволить поступать так же.

Зная, что испанские события нелегко вспоминать, я о них Грина не спрашивала, не вспоминал о них и он.

Многое всплывало в памяти: обсуждая в Ницце готовящийся по «Комедиантам» фильм, Грин сказал критику Левину: «Вместо того чтоб становиться более консервативным с годами, я иду все больше налево, возвращаясь сегодня к исходной точке моих студенческих лет». Почти то же самое он раньше сказал и Лэмберту: «Теперь я чувствую, что начинаю думать так, как думал, будучи молодым. В 30-х годах я политически был намного «левее центра».

Приехав в Лондон во время гражданской войны в Испании с тайным поручением республиканцев, герой романа «Тайный агент» «Д» размышляет, наблюдая ничем не потревоженные будни Великобритании: «Если это цивилизация,— эти улицы, запруженные людьми, демонстрирующие свое процветание, эти дамы, валом валящие в кафе Баззарда... и этот ребенок, бросившийся в Темзу,— то лучше варварство. Развороченные снарядами улицы (в Испании), очереди за хлебом... Но зато там детей не ожидало ничего страшнее смерти». Это было написано еще в 1939 году.

Цитирую по высказыванию Грина, дававшего интервью Лэмберту, приведенное выше.

Если домашнее задание на тему: " Краткий анализ романов ГринаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.