Краткие заметки биографии Грина



Я приехала на Мальзерб, 130, к трем часам: Грин успел отдохнуть после делового завтрака и встретил меня радушно, без всякой скованности, которую я ощущала в Лондоне и даже отчасти накануне. Быть может, он действительно ожидал интервью по типу тех, которые брали у него мои западные коллеги, и почувствовал облегчение, убедившись в том, что я меньше всего собираюсь его выспрашивать, а тем более настаивать на выяснении иных подробностей его интимной биографии. Так или иначе, но что-то в обращении со мной Грина изменилось: было больше дружеской непринужденности. Лучше поняв характер Грина, я стала замечать, что он ко мне

Все время присматривается, меня все время, какими-то ему одному ведомыми приемами, изучает.

На этот раз я сама выбрала себе кресло. Грин сел напротив меня и, по привычке, как я заметила, спиной к свету. Тему нашей беседы, пошедшей в тот день в неожиданном и весьма интересном направлении, подсказало одно замечание, сделанное мной совершенно случайно.

Проезжая мимо Гран Пале, я увидела толпу людей, шедших на выставку искусства, открывшуюся за несколько дней до того в Париже. Я сказала об этом Грину, и он подтвердил, что выставка вызвала у парижан живейший интерес. Внезапно Грин встрепенулся и спросил меня: читала ли я выступление Фиделя Кастро на открытии Майского салона (французского и кубинского искусства) в Гаване? «Нет, признаться, не читала и даже пропустила упоминание о нем в печати». «Обязательно прочтите!» — воскликнул Грин и, вскочив, начал искать что-то на письменном столе, потом на книжных полках. Разыскивая это выступление или хотя бы ссылку на него, он продолжал говорить: «Вот вы спрашивали меня вчера о моих эстетических взглядах и вкусах. То, что сказано было Фиделем, очень близко к тому, что думаю я...»

Понятной была ассоциация, понятным стало и оживление Грина, захотевшего во что бы то ни стало прочесть мне запомнившиеся ему слова. Но материал, который он искал, не подвертывался: вещи, а особенно книги и вырезки имеют удивительное свойство исчезать и прятаться, когда они более всего нужны! Грин, однако, долго не сдавался и искал, пока не убедился, что искомое заложено им куда-то далеко и было бесполезно тратить время.

Не сдался он, впрочем, и после моего отъезда. Почти через полгода я получила от него по почте вырезку из журнала. Это была статья Макса Поля Фуше в «Магазен литтерер» от 18 февраля. В ней упоминалось очень давнее выступление Кастро на собрании кубинской интеллигенции в июне 1961 года.

Грин что-то запамятовал, когда говорил со мной в октябре 1967 года: Майский салон в Гаване открывал не Кастро, а Рауль Роа. А понравилась ему, очевидно, речь Кастро, произнесенная в 1961 году.

В выступлении Кастро Грина, очевидно, привлекло то, что он называл широтой эстетических взглядов, свободой, предоставляемой интеллектуалам.

...«Ученик» Генри Джеймса, Джозефа Конрада и Марджори Бауен в далекой юности (заметим, «учителя» все разные и мало похожие друг на друга), Грин прошел настолько длинный жизненный и творческий путь, что было бы трудно сегодня найти в его романах или рассказах ощутимое влияние кого бы то ни было.

Его художественный почерк настолько оригинален, настолько неповторим, что можно скорей говорить о влиянии самого Грина на современников, хотя едва ли найдутся такие писатели, которые напомнили бы Грэма Грина, его структуры, стиль, парадоксальные характеры.

Как видно из отзывов Грина о выступлениях Фиделя Кастро, автор «Сути дела» или «Комедиантов» никогда не связывал себя с чьей-либо манерой письма. Будучи реалистом («никаких гринландий! только факты!»), он решительно отказывался как-либо определять свой реализм, его характер и особенности. Всякие определения он отвергает, как, тем более, и рассуждения о типах и видах реализма. Все подобные определения представляются ему догматичными и тем самым связывающими. О чем бы мы ни говорили, Грин никогда не формулировал какую-либо эстетическую программу. И все же — или именно поэтому — даже всегда лаконичные суждения Грина о своем письме представляют большой интерес.

Так, я неоднократно читала и слышала суждение Грина о напряженном сюжете. Размышления эти мне были тем более интересны потому, что речь шла не о романах, которые он называл «развлекательными», а о любом из своих романов. Создание напряженного сюжета Грин не считает сложной задачей, но наличие такового желательным. Однажды он высказался, разговаривая со мной (видимо, в ответ на какой-либо из моих вопросов), о том, как изменилось его отношение к обилию метафор и других тропов в тексте своих романов и рассказов. В свое время эти тропы были «опознавательными чертами» его книг, сегодня их много меньше и весь его стиль экономней.

В своей автобиографической книге Грин заметил: «Теперь я вижу с полной ясностью, в чем я ошибался. Напряженное действие, вызывающее волнение,— это лишь ситуация, единичное событие. Его не надо преподносить в обертке размышлений, сравнений, метафор. Сравнение — это форма размышления, а волнение возникает в момент, когда некогда размышлять. Действие можно выразить только глаголом и ритмом, больше ничем. Порой даже прилагательное замедляет действие или снижает напряжение».

Убеждая меня (в 60-х годах) в том, что он не признает какие-либо эстетические программы, Грин тем не менее в 70-х начал уже чаще высказывать соображения о технике своего письма и, более того, своими высказываниями подтверждал наличие эволюции в своем искусстве. В этом смысле ценнейшим источником информации оказывается автобиографическая книга 1971 года, но главным образом предисловие Грина к изданию избранных рассказов, вышедшему в 1972 году.

Мне уже пришлось выше говорить о роли подсознания Грина в его творчестве. В книге избранных рассказов он говорит об этом очень отчетливо и ясно, подчеркивая принципиальную разницу в создании романов и рассказов («Я писатель, создававший романы и изредка рассказы, так же как другие авторы были создателями рассказов, изредка писавшими романы»).

Грин — как всегда, лаконично и экономно — говорит о том, какую роль играли в создании им непривычного жанра сны, а также те ситуации, которые ему подсказывало его подсознание. «Бессознательное, думаю, всегда сотрудничает с автором, что бы он ни писал. Это тот слуга, которого мы держим в подвале, привлекая его при необходимости на помощь себе. Когда мне кажется, что я не справлюсь с возникшим затруднением, я перечитываю написанное в течение дня, ложась спать, и предоставляю моему слуге работать за меня ночью. Когда я просыпаюсь, я обнаруживаю, что мое затруднение преодолено. Решение готово и очевидно. Быть может, оно явилось мне во сне, который я (утром) забыл».

Если домашнее задание на тему: " Краткие заметки биографии ГринаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.