Конфуцианство и Конфуций



Прежде чем излагать учение Конфуция, мы бросим беглый взгляд на эпоху, в которую жил и действовал философ. Последний государь Шаньской династии по имени Чжоу-синь предстает в китайских преданиях жестоким тираном, а жена его, но справедливости может быть названа Мессалиной. Невзирая на благоразумные советы благонамеренных вельмож, Чжоу-синь не изме­нял своего дурного поведения и переполнил, наконец, чашу народного терпения. Сочувствие нации склонилось на сторону чжоуского князя Вэнь-вана, и тот бла­гословил своего сына У-вана на открытую борьбу с законным, но недостойным правителем. Разбитый У-ваном на равнине Му-е, Чжоу-синь бежал в столицу, заперся в так называемой оленьей башне и добровольно сгорел, а освободивший­ся престол достался победителю, который в 1122 г. до Р.Х., при полном сочув­ствии народа, положил основание династии, известной под именем Чжоуской. Как сам У-ван, так еще больше отец его Вэнь-ван и брат Чжоу-гун предстают в глазах потомства высокими образцами добродетели: они дали спокойствие изму­ченному народу, повысили его материальное благосостояние, просветили нрав­ственными наставлениями.

Став самодержавным правителем, У-ван не изменил исконной традиции и раз­дал своим родственникам, сподвижникам, равно как и потомкам прежних династий до двадцати двух уделов. Эти удельные владельцы при первых императорах чжо­уского дома не выходили за рамки своих владений, но обстоятельства стали ме­няться, когда, с одной стороны, потомки Вэнь-вана утратили доблесть своего вели­кого предка, а с другой — кочевники начали все чаще тревожить Китай своими набегами. Не достойные своего положения императоры выпустили из рук факти­ческую власть и дали удельным князьям возможность не только быть самостоятель­ными в рамках своих владений, но и расширять их за счет менее сильных соседей.

Руководимые честолюбием и корыстолюбием, князья начали враждовать меж­ду собой, уделы то увеличивались, то уменьшались и дробились, то исчезали, то снова возникали, а императоры, потерявшие фактическую силу и сохранившие, главным образом только свои религиозные прерогативы, были, по большей части, пассивными свидетелями междоусобной борьбы. Мелкие князья постепенно дол­жны были уступить свои земли более сильным, и в период с 723 по 481 г. до Р.Х. Китаем управляли пятнадцать домов: Чжоу, Лу, Вэй, Ци, Цзинь, Суп, Чжэн, Чэнь, Цай, Сюй, Цао, Цинь, Чу, У и Юэ. Эти дома, конечно, не довольствовались приобретенным могуществом и, имея виды на обладание престолом и всем Китаем, с еще большей энергией продолжали междуусобные войны.

Народ погибал на полях сражений, он бедствовал материально от всякого рода насилий и разорений, и в нем развивались и укреплялись все дурные на­клонности человеческой природы, — как непременное следствие междуусобных войн. Но была еще другая сторона дела. Исконной для простолюдинов и един­ственной религией было поклонение усопшим предкам. Чтобы пользоваться по­кровительством усопшего родителя, и не навлечь на себя его карающего гнева, сын должен был прежде всего знать, где покоится его родитель, а затем должен был приносить ему жертвы — собственноручно убитых зверей, хлебные зерна со своего поля, вытканные ткани и т.д. Все это требовало прочной оседлости и дос­таточных гарантий на обладание земельной собственностью. Но когда, вследствие постоянных войн, человек не мог ручаться за сохранность ни своей жизни, ни своего имущества, когда он по необходимости очень часто должен был пренебре­гать исполнением религиозных обязанностей, то не привыкал ли он тем самым к религиозному индифферентизму? Кроме того, культ предков в те времена уже испытывал на себе сильное влияние развившегося многобожия, а древнему прин­ципу жизни грозила опасность со стороны отрицательного философского мышле­ния. Гибли люди, исчезало священное право собственности, развращалась нация, погибала основная религия! К этой-то печальной эпохе история и приурочивает деятельность Конфуция, в котором Китай видит краеугольный камень своего мно­говекового исторического существования.

Конфуций родился в 551 г. до Р.Х. Рано потеряв отца, он до семилетнего возраста оставался на попечении матери, а затем был отдан в школу, где и про­был 10 лет. Двадцати лет Конфуций получил должность надсмотрщика за прода­жей зерна и продуктов (в главном городе своего родного удела Лу), а на двадцать втором году был повышен луским князем до звания генерал-инспектора земледе­лия и скотоводства. На двадцать пятом году Конфуций потерял мать и время трехгодичного траура посвятил размышлениям об основах нравственности и изу­чению так называемых «шести искусств». С двадцати семи лет до пятидесяти одного года философ занимался литературными трудами, проповедовал своим ученикам, разъезжал по уделам с целью давать советы князьям относительно управления. В 500 году Конфуций получил должность начальника го­рода Чжун-ду, в 499 г. — должность заместителя министра общественных работ (в уделе Лу), а в 498 г. стал министром юстиции (в том же уделе). Через два года он оставил официальную службу и до шестидесяти шести лет путешествовал по Китаю, проповедуя свое учение, а затем возвратился в свой родной удел Лу, из которого и не выезжал уже до самой смерти. Конфуций умер в 479 г. до н.э.

Ограничившись перечислением периодов жизни философа, не лишним будет обрисовать и его нравственный облик, каким он запечатлен в истории.

Прежде всего Конфуций преподносится как образцовый и не но годам серьез­ный ребенок. Будучи очень послушным и покорным сыном, он питал глубокое уважение ко всем людям, которые были старше его, и никогда не упускал случая почтить всякого встретившегося старика. Он не предавался детским забавам со своими сверстниками и свободное время посвящал особого рода занятиям; рас­кладывал на каком-либо возвышении попавшиеся под руку предметы и со своими товарищами старался исполнить все то, что по ритуалу должно было совершаться при чествовании душ усопших предков. Кроме того Конфуций являлся пример­ным учеником школы, отличаясь прилежанием и прекрасным поведением, и не только очень скоро опередил других учеников, но и сделался их наставником.

И в зрелом возрасте философ был примерным сыном и ревнителем древних священных обычаев: когда умерла его мать, он счел необходимым с полным пара­дом похоронить ее в том месте, где покоился отец, хотя до его могилы было довольно далеко. «Жизнью нашей, — говорил при этом Конфуций, — мы обяза­ны одинаково отцу и матери, следовательно, и почести обязаны воздавать им равные; кто связан был узами при жизни, не должен быть разлучен по смерти». Совершив погребение, философ, согласно древним предписаниям, наложил на себя глубокий траур, требования которого исполнял три года.

Как чиновник Конфуций наделяется всеми лучшими качествами администра­тора: благоразумием и благонамеренностью, ревностью и неутомимостью, мягко­стью и одновременно строгостью. Например, когда он сделался градоначальни­ком, первой его заботой было снискать расположение народа. Он часто вступал в разговоры с людьми, старался понять их запросы, давал советы в ведении хозяй­ства и незаметно внушал мысль о необходимости того, что заранее решился при­вести в исполнение. Когда он находил, что люди убеждены в необходимости какого-либо нововведения, то издавал приказ и уже настойчиво требовал его ис­полнения. После трех месяцев такой деятельности правитель увидел, что положе­ние дел существенно изменилось: мир пришел в семьи, добрые отношения стали утверждаться между гражданами, на честности основалась торговля, трудолюбие сделалось девизом ремесленников. А что касается строгости Конфуция, то вот пример того, как он выражал ее. Один продавец мяса, имея значительный капи­тал, мало-помалу скупил в окрестностях своего города не только весь скот, но даже и выгонные луга, став монополистом мясной торговли. Хотя масса населе­ния питалась по большей части растительной нищей, но даже самые бедные люди три или четыре раза в год должны были покупать мясо для домашних пиршеств, имевших религиозное значение, и по необходимости переплачивали мяснику. Когда Конфуций, бывший тогда градоначальником, узнал о таком положении дел, он призвал к себе мясоторговца и сказал: «Я узнал, что вы один из самых богатых граждан города, я желал бы, чтобы ваши богатства были плодом вашего труда и честной торговли, тогда я порадовался бы вместе с вами и содействовал бы увели­чению ваших средств, указав то, к чему вы могли бы приложить свои дарования. Но, к несчастью, состоянием, которым судьба дала вам пользоваться, вы обязаны монополии и за нее должны быть строго наказаны. Я вас прощаю, но только при условии, что вы исправитесь и возвратите обществу то, что у него похитили. Способ, которым должно быть приведено в исполнение мое решение, охранит нашу честь: из своих богатств оставьте у себя необходимое для жизни, остальное отдайте в мое распоряжение на нужды государства. Не пытайтесь оправдываться, тем более склонять меня к изменению решения или обмануть меня. Я даю вам несколько дней на обдумывание, и не будьте легкомысленны. Мне нечего больше сказать вам, — ступайте». Мясник в точности исполнил решение Конфуция.

Приведем еще один пример. Получая должность начальника суда, Конфуций в следующих словах выразил свои ближайшие планы князю: «Будьте уве­рены, что вы не имеете подданного, более верного и более преданного вашей служ­бе. чем я, — ищу только случая доказать это. Я приложу все усилия, чтобы сделать- :я достойным вашей доброты и доверия, которое вы мне оказываете. Но я должен предупредить вас, что начну свою новую службу процессом громким, но в то же время необходимым для вашего княжества. Один из первых придворных оказал­ся виновным во множестве преступлений, из которых одного было бы достаточно, чтобы осудить его на бесславную потерю жизни. Чудовище, о котором я говорю, — самый богатый и доверенный из ваших вельмож — Шао-чэн-мао. Нужно, чтобы он умер и его казнь устрашила людей злонамеренных. Если вы позволите ему про­должать жить, народ будет стонать под бременем тирании, и вы не избегнете того, что ваш трон будет потрясен. Он вероломный человек, есть главный виновник всех бедствий, которые постигли луское княжество за последнее время: он разду­вал пламя раздоров, разжигал, употреблял все средства к возбуждению мятежного духа. Нужно, чтобы этот человек погиб. Не противьтесь этому, т.к. все его преступ­ления доказаны и он сам должен сознаться».

Заручившись согласием князя, Конфуций предал вельможу суду, и через не­сколько дней голова виновного была публично отрублена.

Как частный человек Конфуций обладал всеми качествами, необходимыми для снискания полного уважения со стороны окружающих. Вот как описывается он с этой стороны в «Лунь-ю»: «Философ совершенно был свободен от четырех качеств: самолюбия, предвзятости, упрямства и эгоизма. Когда философ видел кого-либо в траурном платье, или в чиновническом одеянии, или слепого, то хотя бы эти люди и были моложе его, он вставал при их приближении. Конфуций был человеком чрезвычайно искренним и прямым, но был так скромен, что казался лишенным способности говорить. Когда Конфуций встречал человека в траурном платье, он слезал с телеги и приветствовал его; так же поступал он при встрече с людьми, несшими таблички, на которых были написаны имена умерших. Когда умирал кто-либо из его друзей, и не было человека, который воздал бы ему погребальные почести, философ говорил: «Я беру на себя заботу о похоронах»».

Примером того, как Конфуций смотрел на обязанности дружбы, может слу­жить следующий рассказ. Во время пути из удела Цао в Сун философ узнал, что один из его друзей, живший поблизости, только что потерял мать. «Мне нужно, — заметил Конфуций окружающим, — поехать и совершить обряды перед гро­бом усопшей, — обязанности дружбы занимают первое место после обязанностей сыновнего благочестия: я не должен упускать случая исполнить долг дружбы». «Прекрасно, — возразил один из его учеников, — но вы забываете, что не можете совершить обряд во всей его полноте, ведь одно из главных требований погре­бального церемониала — жертвовать родственникам усопшего что-либо из съест­ных или вообще полезных в хозяйстве предметов. А что можете вы пожертво­вать? Мы в дороге, и у нас едва хватит запасов для довершения пути. Явиться с пустыми руками для совершения церемоний перед гробом или па могиле — зна­чит подать пример нового обряда, и такой пример может иметь свои последствия. По-моему, было бы лучше не пытаться исполнить обязанность, которую нельзя выполнить как должно; я того мнения, что вам следует в данном случае вести себя так, как будто вы не знали о смерти матери вашего друга. Мы спокойно будем продолжать наш путь и скоро достигнем цели поездки». «Вы, — ответил Конфуций, — заблуждаетесь, если серьезно полагаете, что лучше не пытаться исполнять обязанность, которую нельзя выполнить целиком. Нужно сделать то, что можно, смотря по обстоятельствам, чтобы выразить свое расположение. Да и я, наконец, вовсе не думаю являться с пустыми руками. У нас, говорите вы, ничего нет, что бы я мог пожертвовать, — вы ошибаетесь: животное, которое везет мою телегу, будет очень хорошим подарком, и этот подарок я думаю препод­нести во исполнение того, что по долгу дружбы требуется от меня в данных обсто­ятельствах. До соседнего города я прекрасно могу дойти и пешком, а там мы достанем необходимое».

После этих слов Конфуций выпряг лошадь, оставил телегу на сохранение у первого попавшегося крестьянина и, отправившись в дом своего друга, выполнил все обряды перед гробом усопшей, соблюдая все приличия.

Величие своих нравственных качеств Конфуций соединял с глубокой ученос­тью. Основательно усвоив весь круг тогдашних наук, он посвящал свои силы соби­ранию и обработке всего того, что сохранилось до его времени от древности. Таким образом Конфуций редактировал «И-цзин» {«Книгу перемен»), «Ши-цзин» («Сбор­ник древней поэзии»), «Ли-цзн» («Заметки об обрядах») и «Шу-цзин» («Книгу древней истории»). Редактирование заключалось в том, что он выбрасывал все, по его мнению, лишнее, и ненужное, а с другой стороны, комментировал все, что могло казаться непонятным или быть истолковано превратно. Будучи уже стари­ком, Конфуций стал автором и написал знаменитую «Чунъ-цю», летопись удель­ных княжеств Китая за период времени от 721 до 480 г. до Р.Х. Слава Конфуция как археолога и знатока древности была весьма громка: к нему обращались всякий раз, когда требовалось разъяснить смысл того или иного древнего обряда. Когда необходимо было узнать исторические подробности о какой-либо археологической находке, Конфуций всегда давал ответы, вполне удовлетворявшие современников.

Но всего важнее значение Конфуция как философа и реформатора нравов. Он не мог не понимать того зла, которое причиняли Китаю междуусобные войны удельных князей и потеря императорами фактической власти в управлении стра­ной. «Когда империя, — говорил философ, — находится на правильном пути, то обрядами, музыкой и войной заправляет сын неба. Когда империя сбивается с пути, то обрядами, музыкой и войной заправляют удельные князья. Но редко бывает, чтобы через десять поколений они не потеряли своих (незаконно присво­енных) прерогатив, которые переходят в руки князей. От них, в свою очередь, не далее как через пять поколений заведование обрядами, музыкой и войной обык­новенно переходит в руки княжеских чиновников, которые лишаются заведова­ния уже через три поколения. Если империя находится на правильном пути, то простолюдины не делаются советниками управления» («Лунъ-юй». XVI, 2).

Но именно при жизни философа империя теряла свои основные принципы. «Недостаток почтения к усопшим, — замечает китайская история, — был одним из результатов развращенности века. Особенно с тех пор, как удельные князья стряхнули с себя иго покорности, нравы империи, вследствие опустошительных войн, настолько испортились, что никто не чувствовал никакого стыда, и к самым чудовищным злоупотреблениям было полнейшее равнодушие.

Обычай оставлять усопших на произвол судьбы стал утверждаться в народе, и это не искоренялось императорами, а правительством, в некотором смысле, даже поощрялось». Насколько Конфуций горячо принимал к сердцу бедствия своего отечества и насколько глубоко понимал их причины, мы можем видеть из следу­ющего рассказа.

Однажды философ с тремя своими учениками Цзы-лу, Цзы-гун и Янь-хой от­правился на гору Нун для жертвоприношения. По окончании молебна он остано­вился на некоторое время и стал смотреть вдаль, попеременно обозревая четыре стороны света, затем поднял взор к небу, глубоко вздохнул и начал спускаться с горы, сохраняя на своем лице выражение сильной скорби. Ученики, недоумевая о причинах грусти учителя, спрашивали его, чем он так опечален. «У меня, — отве­чал Конфуций, — нет своего собственного предмета скорби, того, что бы меня тревожило и вас могло бы потревожить. Глядя с вершины горы на четыре стороны света, я представлял себе весь народ, который сам себе строит засаду, сам себе вредит, сам себя губит взаимными раздорами, народ, который готов обрушиться и на нас, чтобы погубить пас. Разве этого недостаточно, чтобы возбудить скорбь? А что всего печальнее, так это не иметь силы ни излечить существующее зло, ни отвратить будущие бедствия. Но поищем вместе, — не найдем ли какого-либо сред­ства к предотвращению бедствия. Скажи, Цзы-лу, что ты думаешь об этом».

Подумав некоторое время, Цзы-лу отвечал: «Мне кажется, я достиг бы цели, если бы мне поручили командование хорошей армией. Перед выступлением в по­ход я собираю специальные части войска, провожу учение, указываю место, кото­рое они должны занимать в общем расположении, и веду их прямо на неприятеля. В виду последнего я велю расправить знамена и поднять значки, которые будут блестеть, как солнце и луна. Я велю бить в барабаны и литавры, и пусть их звук будет подобен треску и раскатам грома, — затем я стремглав бросаюсь вперед. Нет сомнения, что я опрокину часть неприятельского войска, находящуюся против меня, а другая убежит за тысячу миль от наших границ, чтобы скрыться от стыда пора­жения. Что касается пленных, то я прикажу отрубить головы главным из них и эти головы выставляю напоказ для устрашения злонамеренных людей. Одержав побе­ду, я, будь я государем, возвратился бы в столицу и при помощи моих товарищей (т.е. Цзы-гуна и Янь-хой) охранял бы закон и восстанавливал древние обычаи».

«Ты храбр», — заметил Конфуций.

«Я, со своей стороны, поступил бы иначе, — сказал Цзы-гун, — положим, что уделы Ци и Чжоу готовы к открытой войне, что войска уже отовсюду собраны и стоят на границе; мне кажется, я в состоянии заставить их сложить оружие и склонить к миру. Я жду того момента, когда войска, выступившие на поле сраже­ния, готовы завязать битву; тогда, надев траурное платье, я являюсь между двумя армиями и умоляю начальников заставить всех замолчать и со вниманием выслу­шать мои слова. Заручившись согласием, я произношу самую патетическую речь, в которой раскрываю все выгоды мира и зло войны. Я во всех мелочах обрисовываю то счастье, которое испытывают люди, занятые исполнением своих семейных и общественных обязанностей; далее я перечисляю бедствия, постигающие людей, которые, по честолюбию или по мятежному духу, берутся за оружие, уклоняются от своих обязанностей и увлекаются дурным примером или своими страстями. Я ставлю им на вид позор и смерть, равно как несчастья, постигающие жену, детей и весь род. Нет сомнения, что, тронутые моей речью, враждебные стороны сложили бы оружие и возвратились каждая в свою страну, чтобы жить добрыми гражданами согласно предписаниям закона. Будь я государем, я сделал бы в своем государстве Цзы-лу распорядителем военной части, Янь-хой — гражданской».

«Ты красноречив», — заметил Конфуций.

«А я, — сказал Янь-хой, — желал бы потрудиться над тем, чтобы направить людей к исполнению своего долга, хотел бы быть не государем, — мои претензии не простираются так далеко, как претензии моих товарищей. Я желал бы только быть подданным государя, но такого, который, будучи добродетельным и просве­ченным. «Самое благовонное растение, — сказал бы я государю, когда самое-зловоиное не могут расти на одном поле. Императоры Яо и Цзе, даже живя в одно время, не могли бы вместе управлять империей. Для начала удалим от нас льстецов и людей порочных и заменим их людьми искренними и добродетельными, поручим им наставлять народ лично или через агентов и приучать его к выполнению пяти главных обязанностей (человеколюбие, справедливость, обряды, прямота, верность)». Обставив так дело управления, нам нечего будет бояться неприятелей, нам не понадобятся готовые войска, не нужно будет укреплять городов стенами и рвами. Последние будут местом посева, материал укреплений будет служить для построй­ки зданий на пользу граждан, оружие пойдет на земледельческие инструменты. Так как тогда военное искусство и храбрость Цзы-лу были бы нам не нужны, то я посоветовал бы ему не думать о военных подвигах, а строже исполнять требования гражданского долга. Так как не представится необходимости искусственно убеж­дать людей делать добро и избегать зла, ибо все будут знать, чего держаться, то своим искусством Цзы-гун не доставит нам пользы, и я посоветовал бы ему не заниматься красноречием и пытаться убеждать людей не речами, а собственным примером».

«Ты — мудрец, — заметил философ и в заключение прибавил, — если бы то, что вы сейчас услышали от Янь-хой, могло иметь место, то люди возвратили бы себе утраченное благоденствие и упрочили бы свое счастье на будущее время, не проливая ни одной капли крови, не тратя своего имущества, не вредя имуществу ближних, не теряя времени на переговоры».

Таким образом, мы видим, что Конфуций вполне понимал те коренные причи­ны, которые приводили его родину к погибели. Не то было важно, что нация беднела в материальном, экономическом отношении, что разоренные и опусто­шенные уделы то и дело переходили из рук в руки — а то, что она теряла свои жизненные принципы и, утрачивая старые, не вырабатывала новых, пригодных для дальнейшего существования; важно было, что нравственно падал и погибал каждый отдельный человек, и вследствие этого распадалась семья, разлагалось общество, погибало государство. К выяснению и утверждению коренных основ человеческой нравственности и считал себя призванным Конфуций, это и было предметом и исходным пунктом его многолетней проповеди и учения.

«История давно уже потеряла свой путь (т.е. свои принципы), и небо делает философа колоколом» (т.е. избирает глашатаем вечных и неизменных истин) («Лунь-юй», III, 24.). Так рассказывали о Конфуции современники.

Но на чем же философ обосновал свою философию и как сам смотрел на свою миссию?

«Я, — говорил Конфуций, — проводил целые дни без пищи и целые ночи без сна, все предавался размышлениям, и не было пользы: занятие изучением чужой мудро­сти лучше. Я не родился с готовыми знаниями, — я только любил древних и упот­реблял все усилия к тому, чтобы усвоить их мудрость. Я комментирую, объясняю древние произведения, но не составляю новых трудов, — я верю древним и люблю их». «Мое учение, — продолжает философ, — есть то, которому все люди должны следовать, — это учение Яо и Шупя. Моя манера учить очень проста: я привожу примеры поведения древних, я рекомендую чтение «Цзин» и требую, чтобы (мои ученики) привыкали размышлять о прочитанных в «Цзин» наставлениях». «Я требую, — говорит Конфуций в другом месте, — только того, что должно требовать от людей. Учение мое не что иное, как учение, которое преподали и оставили нам древние; к учению этому я ничего не прибавляю, ничего от него не отнимаю, по передаю его в первоначальной чистоте. Учение это неизмен­но — само небо автор его, Я сам уподобляюсь только земледельцу, который кладет зерна в землю и поливает ее, но сам по себе не имеет силы заставить посев пустить эостки и принять формы растений иного рода».

Однажды Конфуций гулял по берегу реки и время от времени останавливался, чтобы посмотреть, как течет вода. Когда его спросили, что он находит любопытно­го в течении реки, он отвечал: «Течение воды в природном или руками человека опытом русле — вещь очень простая, и всякий знает ее основания, но чего никто не знает, это аналогии между текучей водой и древним учением. Воды реки текут, текут день и ночь, пока не достигнут пространного моря, — и святое учение Яо и Шуня безостановочно текло до нас; будем же содействовать его течению и передадим его нашим потомкам, которые, в свою очередь, передадут своим потомкам, и так до конца веков».

Таким образом, мы видим, что Конфуций прежде всего считал себя человеком, усвоившим мудрость древних; в качестве хранителя, толкователя и учителя этой мудрости он и хотел предстать перед глазами современников. Он желал жить среди соотечественников обновителем и утвердителем заветов старины, пришедших в забвение или, по крайней мере, утративших свой внутренний смысл в практи­ческом применении; желал быть одновременно новатором и поборником старины и консерватизма. Но, обновляя древний закон, Конфуций имел, конечно, обширное ноле для проявления своих индивидуальных воззрений. Буква завета темна, ее можно толковать и так, и эдак. Если философ придавал тому или иному тексту известный смысл, то это чаще всего должно было зависеть от его собственных убеждений, а последние вытекали из его миросозерцания, сложившегося на почве определенных душевных качеств под влиянием приобретенных знаний и жизнен­ного опыта.

«Неужели, — заметил однажды Конфуций своему ученику, — ты думаешь, что я держу в памяти весь материал моей громадной учености? Нет, я все свел к одному принципу» («Лунь-юй», XV). Это сведение всего к одному принципу и ставит философа на грани консерватизма и новаторства, являет его нам под двой­ным углом зрения, — в старые формы он влил новое содержание. Что касается своего призвания, то Конфуций считал себя посланником неба, как бы исполни­телем небесной воли: «Вэнь-вана, — говорил он, —больше нет; не я ли один могу преподать учение о пути? Если бы небу было угодно погубить учение, то продол­жатели Вэнь-вана не имели бы возможности поддержать его» (там же, IX, 5).

В какой же форме и обстановке преподавал философ свою доктрину? Прежде всего надо сказать, что Конфуций собственной деятельностью подавал пример исполнения того, что советовал делать другим. Говорил ли он о почтительности к родителям, — он сам был примерным сыном; излагал ли обязанности правите­лям, — он сам был образцовым администратором; объяснял ли сущность челове­колюбия, — он сам был высокогуманным человеком; убеждал ли уважать издрев­ле установленные обряды, — он сам был самым строгим их исполнителем. Конфуций не упускал ни одного случая, способного послужить поводом к наставлению лю­дей. Он готов был говорить с первым встречным, лишь бы только тот выражал хоть малейшее желание увеличить свои знания или рассеять сомнения. С этой стороны Конфуцию помогала его слава знаменитого археолога и знатока древнос­ти: готовый удовлетворительно ответить на все вопросы касательно старины, он никогда не оставлял вопрошающего без того, чтобы не изложить ему какую-либо сторону древнего учения.

Во время своих путешествий но Китаю — а мы знаем, что эти путешествия были часты — Конфуций вступал в разговоры и диспуты с князьями уделов и правителями, причем всегда старался быть верным своему призванию и основно­му направлению.

Наконец, Конфуций — и это главное — был, в буквальном смысле слова, основателем философской школы. На тридцатом году своей жизни он растворил двери своего дома и сделался, так сказать, общенародным учителем, — всякий, без различия возраста, звания или общественного положения мог приходить к нему и пользоваться его наставлениями. Когда родные и знакомые философа убеждали его оставить эту, по их мнению, пустую затею и употребить свои силы к достижению высших должностей в государстве, он выразил свои стремления в следующих определенных словах: «Тщетны ваши усилия отклонить меня от пред­принятого мной. Я обязан всем людям, потому что смотрю на человечество как на одну семью, которой я должен быть наставником. Оставьте ваши советы — они ни к чему не приведут. Мне тридцать лет, а в этом возрасте и умственные, и физические силы достигают полного своего развития».

Несмотря на то, что Конфуций не долго практиковал такое домашнее обучение и вскоре даже уехал из луского удела, роли открытого, всем доступного учителя он не оставлял в течение всей своей жизни. Число его учеников доходило до трех тысяч. Это были люди из разных уделов, разных возрастов, разных занятий, люди, не остав­лявшие своих семейств и только по временам посещавшие философа для назида­тельных бесед. Ближе к Конфуцию были семьдесят два ученика, и из их числа двенадцать почти безотлучно находились при своем учителе. Что касается системы занятий философа с ближайшими учениками, то в основание полагалась древняя литература, которой Конфуций придавал огромное значение. «Возвысим, — говорил он, — дух наш посредством «Ши-цзин», утвердимся в правилах наших по «Ли-цзи», усовершенствуем себя музыкой!» («Лунъ-юй», VIII, 8).

«Учитель, — замечает Янь-юань, — вел меня шаг за шагом, постепенно разви­вая мой ум, ибо он отлично умел уловлять людей своими словами; он расширил мои литературные познания и обусловил мое поведение требованиями «Ли-цзи»». Вообще Конфуций обыкновенно беседовал о «Ши-цзин», «Шу-цзин» и «Ли-цзи», присоединяя к литературным занятиям наставления касательно доброго поведе­ния, искренности и верности.

Если домашнее задание на тему: " Конфуцианство и КонфуцийШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.