Комментарии к книге Льюиса «От руки брата его»



В сентябре 1967 года мне снова предстояло ехать в Англию и, конечно, встретиться с Н. Льюисом. Несмотря на несогласия и споры, переписка наша не прекращалась.

Я просила Нормана корректуру его новой книги в Москву не посылать, обещая приехать к нему в Эссекс и прочесть ее на месте. И вот мой приезд в Финчингфильд 3 октября удивительным образом совпал с получением автором первых двух экземпляров его нового романа. Он при мне распаковал бандероль, одну книгу тут же передал мне, с другой ушел в свою рабочую комнату на втором этаже дома. Его волнение мне было очень понятно. Я сама рано ушла к себе наверх.

Книгу Льюиса я читала, не отрываясь, далеко за полночь. К утру оставалось всего сто недочитанных страниц.

Встретившись с Норманом за утренним завтраком, я с легким сердцем могла ему сказать: «Эта книга превосходна!» Не было сомнений в том, что новый роман — одна из его больших удач. Впрочем, еще не хотелось ни о чем говорить — книга захватывала, но ставила множество вопросов, оставшихся без ответа. Надо было «дослушать» автора до конца. «На какой вы странице?» — только спросил меня Норман, обрадованный, но как-то застенчиво улыбаясь. Он был взволнован. Взволнована была не меньше и я. «На сто пятидесятой»,— ответила я с удивлением. «А финал предвидите?» — «Отнюдь нет!» Он снова улыбнулся, на этот раз загадочно, и ушел наверх работать.

Лесли занималась хозяйством, детей развели по школам... Я села читать. В доме было очень тихо. С книгой в руках я осталась внизу у старинного елизаветинского очага. Через час-полтора на пороге комнаты вновь появился Льюис. Ему не работалось. «На какой вы теперь странице?» — спросил он. «На двухсотой,— ответила я и добавила, зная, о чем он меня спросит дальше: — И какой будет финал, не могу еще себе представить!» Он снова ушел, но через некоторое время вновь появился, когда до конца оставались считанные страницы. Я читала с увлечением и огромным вниманием, но исход конфликта все еще не могла угадать.

Увидев Нормана на пороге, я на этот раз взмолилась: «Уйдите, бога ради, и дайте мне спокойно дочитать!» Дело было вовсе не в банальной «интересности» сюжета — хотя сюжет построен блестяще,— хотелось остаться, дочитав ее, наедине со своими мыслями и разобраться в написанном до встречи с автором. Финал мне стал понятен лишь за три страницы до конца. Поистине «тур де форс», но «тур де форс» не ловкого автора остросюжетного романа с детективным уклоном, а мастера прозы и тонкого психолога.

Когда впечатление, оставленное романом, немного улеглось, как улеглось и вызванное им волнение, начали складываться первые выводы, хотя осталось еще многое продумать и осмыслить. Столкнувшись с писателем в длинном и низком коридоре верхнего этажа, ведущем к лестнице, я почти шепотом спросила… Он молча кивнул. Впрочем, вопрос этот можно было не задавать. Кто, зная Нормана, его «корни», характер, край и людей, его воспитавших, мог в этом усомниться? Он был в восторге от того, что книга понравилась,— я несказанно рада его творческой удаче, но несколько подавлена грузом трагического подтекста романа.

Новую книгу Льюис назвал «Пролитая кровь взыщется». Это заглавие может быть верно переведено только при учете эпиграфа в оригинале, разъясняющего его значение. Перед титульным листом романа стоит строчка из Книги Бытия (гл. IX, строфа 5). Перевести эту фразу нелегко. Приблизительно она означает: освободиться от чего-то, морально тяготившего.

В русском (синодальном) переводе 1965 года 5-я строфа IX главы звучит следующим образом: «Я... взыщу также душу человека от руки человека, от руки брата его; кто прольет кровь человеческую...» — и т. д. Пожалуй, учитывая содержание книги и приведенный эпиграф, наиболее точный и понятный из возможных вариантов перевода заглавия — «Пролитая кровь взыщется».

«Пролитая кровь взыщется» — роман об Уэльсе и валлийцах, но прежде всего о «валлийском характере», таком, каким его понимает Льюис. Облеченная в форму детектива, книга — глубочайшее исследование психологии (может быть, точнее, психики) двух братьев, один из которых («здоровый»), охваченный ненавистью и злобой к другому («больному»), замышляет (и почти осуществляет) его гибель, но гибнет сам.

Трагические события назревают и развертываются у подножия Пен-Гофа — зловещей горы в промышленном районе Уэльса, как бы символизирующей проклятье, наложенное и природой и историей на нравы и жизнь края. Нигде прежде мастерство Льюиса в выборе образных средств, красок и их оттенков не было столь тонким и столь совершенным, как здесь, в изображении ландшафта, знакомого ему с детства, пожалуй, в равной мере и любимого и ненавистного. Но этот ландшафт — не простой «фон» и как таковой не воспринимается.

В третьей главе — почти в начале романа — Льюис сообщает: «С тех пор как закрылись последние рудники, две силы господствовали над деревушкой Кросс-Хэндс и жизнью ее обитателей. Одна из них — Британская металлургическая компания, в просторечии «Металл», построила здесь завод, владела всеми домами в деревне, давала работу ее жителям и удовлетворяла их насущные нужды. Другой силой была гора Пен-Гоф, или просто Гора». Шли века, из года в год, из столетия в столетие обреченные заранее на поражение земледельцы края дрались за то, чтобы вырвать себе пропитание со склонов Горы. Их гнало к вершине ее непреодолимое, но самоубийственное стремление к земле, которая, казалось, сама предлагала себя и заманивала. Но земля на Горе ничего не стоила, и это становилось понятно, но лишь после того, как по ней проходил плуг. Под гипнозом края земледельцы Пен-Гофа превращались постепенно в особую

У нас роман вышел под названием «От руки брата его».

Породу людей. Они так привыкли к тяжелому труду, что почти перестали ощущать физическую боль и огромное напряжение. Они замыкались в себе, поздно заключали браки и мало плодились, а друг с другом разговаривали, как сторожа маяков,— односложно и знаками. И мечтали о небе.

Несколько художников-акварелистов, рассказывает автор, пытались передать «жестокую красоту Горы», но каждый раз терпели поражение: им не удавалось ее воспроизвести, и силуэт Горы получался неверным. «Что-то совсем не валлийское, а японское есть в ее силуэте, в ее атмосфере — будто быстрыми мазками кисти нарисованы ее облака, и туман, и скупые детали: несколько сосен и сплющенных ветром дубов, зубчатый утес, расселина, водопад и вершина, как у Фудзиямы, выскобленная и отшлифованная снежными бурями».

Всегда окутанный туманами Пен-Гоф зловещ и не сулит доброго. Даже оттенки его красок — «черные, бронзовые, темно-синие и едко-зеленые, неестественно синтетичны». Звуки здесь всегда приглушены, а эхо «точно сковано туманом». По вечерам «цвета теряют здесь свою индивидуальность», они «увязают в грязно-зеленых болотных тонах». Все здесь недобро к человеку; и человек, живущий у подножия Пен-Гофа, становится тоже недобрым.

Если в описании Горы и есть черты символизма, в этом символизме напрасно было бы искать что-либо таинственное и тем более «мистическое». Норман Льюис видит свой край глазами трезвого историка и социолога. Сопоставляя район Кросс-Хэндс, о котором идет речь в книге, с другим районом, Соубридж, Льюис (в 7-й главе) скажет: «Здесь (то есть в Соубридже.— В. И.) не было ни угля, ни железа, ни бокситов, а потому не было ни промышленности, ни шахт. А это означало многое. Никто не погибал здесь заживо погребенным, никто не сгорал заживо, не разлетался на куски в подземных авариях...»

Люди края — недобрые люди, живущие как бы в тени Пен-Гофа,— даны так же тонко, как и пейзаж, на фоне которого они выступают. Превосходно даны местные характеры — характеры людей, которых Льюис знает с детства. Если автор и не питает к ним каких-либо сентиментальных симпатий, то он готов понять все то, что в них отталкивает. Может быть, потому что и в себе он всегда ощущал проявление того, что им названо «валлийским характером»?

Бахвал Гриффите, врач, составляющий состояние за счет местных пациентов. Пастух Дикки Бейнон, подглядывающий в окна и пишущий анонимки, готовый убить из ревности и злости. Пышная официантка Венди — бывшая воровка и наводчица, хладнокровно дающая лжесвидетельство, оберегая свой план богатого замужества. Трактирщик Оукс, ее Отелло... Сектанты, «ревнующие о господе» и печатающие назидательные трактаты и молитвы на бланках, рекламирующих товары местного мясника. В каждом случае всего несколько штрихов, но каких! Одно-два сравнения, емкая метафора, всего несколько скупых, но всегда верно подобранных деталей. Именно поэтому даже второстепенные персонажи в книге остаются в памяти читавшего как люди, которых знал или, встретив один раз, не забыл.

Веселая Кейти, ставшая женой рано постаревшего фермера-ханжи, затихает и как-то гаснет. «Став женой Ивена, она быстро усвоила покорный тон смиренницы, ибо это входило в условия игры, которую она вела с жизнью»,— сообщает автор. Она обладала «тихой и неприметной стойкостью — главной силой всей ее семьи, доставшейся по наследству от канувших в вечность поколений рудокопов, которые научились строить безропотное существование на крохотном зернышке надежды».

Люди, подобные ей, «строили упрощенный вариант счастья из любых кирпичей, какие найдутся под рукой».

Дикки Бейнон выходит на работу вместе с хозяином фермы, которого ненавидит, и лопата его «наточена, как нож». Иногда, поворачиваясь, фермер Ивен видит, как парень следит за ним глазами, а лопата в его руках «напоминает топор палача». Голова Дикки — прыщавого, беззубого, низколобого и потного — напоминает констеблю Джонсу «череп первобытного человека, воспроизведенный для макета».

«В моей книге не будет политики»,— вспоминала я слова из письма Льюиса, читая его новый роман, и про себя улыбалась. «Политики» в том смысле, в котором она кричит со страниц «Вулканов над нами» и «Зримой тьмы», конечно, здесь нет, но в подтексте ее сколько угодно. Убежденный антирасист и антиколониалист, Льюис и здесь остается с первых страниц верен себе.

Полицейский инспектор Фенн, долго служивший в колониальной полиции, не может заставить себя думать о валлийцах иначе как о «туземцах»: «недаром он два года служил в Адене, черт побери!» Он постоянно сопоставляет нравы местного населения с нравами арабов и проводит аналогии. Валлийцев он считает потомками «потерянных племен истории», они для него варвары, и иначе он рассматривать их не может и не хочет. Констебль Джонс — валлиец. Ему чуждо тупое высокомерие инспектора Фен-на. Слушая скучные нравоучения начальства, Джонс по привычке наблюдает и размышляет над тем, что видит: вот проходят мимо полицейского управления Бринарона разные люди. Он мерит их рост по прутьям решетки. Одни приземистые и маленькие, другие повыше, а третьи вытянулись в длину, как сорняки. «Коротышки» — это валлийцы, благонамеренные, но богом обиженные». Те, что повыше,— «местные фермеры, тоже в общем хорошие ребята».— Ну а высокие — «это паршивцы англичане, управляющие, начальники, старшие служащие местных фабрик».

С какой силой пренебрежения написаны скупые портреты местной церковной «знати», принимающей в религиозную общину лишь богатых и преуспевающих! Даже Ивена, одного из самых ревностных членов общины, приняли неохотно: его финансовый вес не соответствовал представлениям местных богатеев о пригодности в слуги господни. Каким сарказмом пронизаны те немногие строки, в которых рассказано о старых кумушках, заранее отлучивших Ивена от общины при подозрении, что он рогоносец.

А психиатрическая больница-тюрьма Нортфильдс, в которой пожизненно заключенные могут рассчитывать на свободу лишь по милостивому волеизъявлению Ее Величества королевы? И классовые барьеры Нортфилд-са, четко разграничивающие больных бедных и больных богатых, тех, кто живет в темных и сырых бараках, и тех, кто наслаждается в больнице удобствами мягких кресел и современной мебели...

Если домашнее задание на тему: " Комментарии к книге Льюиса «От руки брата его»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.