Изображение жизненных ситуаций в пьесе «Семья щеточников»



Как видим, жизненные ситуации, воссозданные в пьесе «Семья щеточников», требовали от драматурга такого изображения, такой обрисовки действующих лиц, когда внутренняя жизнь героев становилась главным объектом авторского исследования. И то, что в этой дра­ме крупные социальные события — массовые рабочие выступления, демонстрации, война, революционное вос­стание — показаны не прямо, а опосредованно, через пе­реживания героев, семьи щеточников, никак не снижает революционного пафоса произведения. Это не «семейная драма» в старом, традиционном понимании жанра, а пьеса глубоко социальная, развернутая на трагедий­ном жизненном материале. Отсюда и как основа ее — психологическая разработка во всем — в характере столкновений, в поступках героев, их речах, мыслях и чувствах. К месту здесь и скрипка старого Антона. Тут совсем не погоня за мотивами сентиментальными, чув­ствительными, но стремление придать действию большую эмоциональность.

Можно, конечно, и в «Семье щеточников» найти на­рочитые, необоснованные ситуации и открыто агитацион­ные высказывания героев, недостаточно оправданные их поступки. Уже говорилось о чрезмерной прямолинейно­сти Ивася, который отталкивает от себя Аду лишь пото­му, что девушка эта чуждого для него социального про­исхождения. А ведь она, как о том свидетельствует все развитие драматических событий, не разделяла взглядов своих отца и брата, склонялась к революционному лаге­рю, могла стать юноше верным другом. Спорным являет­ся и эпизод с убийством Боба. Марко выступает здесь роковым мстителем за Еву, за себя, за всех униженных и обездоленных. Но физическая расправа отнюдь не яв­ляется методом революционной борьбы. Поступок Марка нельзя оправдать нервным возбуждением, состоянием аффекта. Нет, он убивает противника сознательно, обду­манно, что подтверждают его слова: «Закон сегодня я.

Ты привык видеть меня только смирным ягненком, но сегодня я — грозный зверь». Как бы ни был мерзок раз­нузданный юнец Боб, все же убийство его выглядит актом личной мести, а не классовым приговором.

Просчеты эти — результат искреннего авторского же­лания добиться наибольшей остроты, напряженности действия. По тем же соображениям М. Ирчан иногда прибегает к прямым, обнаженно агитационным репликам героев вроде слов Боба: «Не плачь, инженер! Пусть пла­чут те, серые «социалисты», а мы — буржуазия. Да бу­дет благословенна война!»

Несмотря на некоторые просчеты, в пьесе не только портреты героев выписаны тонкими психологическими красками, но и диалоги их построены мастерски, наде­лены ощутимым подтекстом, тем, что зовется вторым планом. Так, ослепшие глаза, слепота имеют в драме двоякое значение. Упоминаются они тогда, когда речь идет о конкретном физическом состоянии персонажей, и когда автор имеет в виду духовные, политические понятия. Та­ким двойным смыслом исполнены и слова старого Анто­на о сыне: «Сами видите — мы бедные, несчастные, сле­пые, а он один зрячий... Его глаза — для нас всех... Да... да... Глаза наши у него... Он за нас видит все, лю­буется всем, радуется жизни...» Ивась — это глаза, свет, надежда семьи щеточников. Ведь члены этой семьи не только слепы физически, но и политически темны, им не­ведомы пути революционной борьбы. А он знает, куда и как держать путь.

Из всех черт, присущих духовному облику Ивася, хо­чется выделить одну, ту, что, очевидно, и является веду­щей в характере этого героя, — его высокую интеллек­туальность. В драматургии не так часто встречаются интеллектуально окрашенные образы. Одни из героев на редкость деятельны, другие ошеломляют бурными стра­стями, третьи — показаны в жанрово-бытовом плане. Значительно реже встречаемся мы с героями, чей внут­ренний мир открывался бы нам в сфере идеологических споров и столкновений, а именно таков, на наш взгляд, Ивась. Вспомним хотя бы его беседы, его глубокие раз­думья об истоках и причинах войны, о классовых проти­воречиях, о социальной революции и неизбежности победы пролетариата, о человеческом предназначении, об истинной и мнимой любви и о многом другом. Все это совсем не менторские поучения, а крик израненной души. Ивась не резонерствующий герой, но живая, темпера­ментная личность. Просто он охвачен революционным горением, все его помыслы, слова и дела неразрывно свя­заны с актуальными политическими проблемами. Вне этого он не мыслит своего существования. Отсюда несо­крушимый оптимизм юноши; будучи слепым, чувствует он себя счастливым, — ведь на улицах города звучит песня пролетарской победы. Недаром пьеса завершается радостной песней:

  • И взойдет за кровавой зарею
  • Солнце правды и братской любви,
  • Хоть купили мы страшной ценою,
  • Кровью нашею счастье земли.

Социалистическим гуманизмом проникнута вся совет­ская драматургия. Горьковская любовь к маленькому человеку особенно явственно ощущается в пьесе М. Ирчана «Семья щеточников», где мы видим одухотворенные образы простых тружеников, людей, обойденных жизнью и к тому же еще обиженных природой. И в этих образах главная ценность пьесы, — может, лучшей, по крайней мере — наиболее гуманистичной из драматургического наследия писателя.

Трудно рисовать слепых людей в действии. Ведь даже по физическому их состоянию суждено им быть бездея­тельными. Однако драматург сумел найти способ выра­зительно очертить характеры тех, кто самой природой был обречен на пассивное существование. Волнующи об­разы и Евы, и ее родителей. Мы воспринимаем ясность и чистоту светлых чувств Евы, видим ее доверчивость, ду­шевное целомудрие, ее пытливость, жажду знаний. Доб­рое сердце и у старого Антона — это явствует из всех его поступков, всего поведения. И в мечтательных зву­ках его скрипки выражена впечатлительная душа не­счастного щеточника.

Отрицательные персонажи, хотя в пьесе они всего лишь эпизодические фигуры, тоже получили выразитель­ные характеристики, особенно Боб. Драматург показал все нравственное уродство фабрикантского последыша. Эпизод, когда Боб издевается над Евой, глубже раскры­вает злое его ничтожество, чем любые авторские декла­рации или осуждение со стороны действующих лиц. Это еще раз подтверждает ту истину, что и в одной критиче­ской ситуации могут убедительно раскрыться ведущие черты человеческого характера.

В «Семье щеточников» М. Ирчану удалось создать боевую антимилитаристскую драму огромной агитацион­ной силы, драму глубоких социальных и психологических конфликтов, произведение трагедийное и одновременно Жизнеутверждающее.

Казалось бы, жизненный материал, положенный в основу пьесы «Подпольная Галиция», так и просился в приключенческое повествование. И правда, что же яв­ляется сюжетной осью этой драмы? Разоблачение про­вокаторов, которых дефензива забросила в рабочий центр. Начиная с завязки пьесы, когда полицейский шпик Адам Микитюк, под видом бежавшего из тюрьмы под­польщика, появляется в хате железнодорожника Дани­лы Заплатинского, и кончая финалом — расстрелом пре­дателя, — события пьесы развертываются в быстром и напряженном темпе, чрезвычайно динамично, со все уси­ливающимся обострением драматургической интриги. Тут и ловкая маскировка, и двойная слежка, и подполь­ные собрания, и тайное подслушивание, покушения, убийства, партийный суд, справедливая месть. Автор не побоялся даже сделать провокатора руководителем уезд­ной подпольной организации. В пьесе слышатся выстре­лы, гибнут люди, идут допросы, пытки, происходят про­вокационные очные ставки и т. д. Словом, немало здесь так называемых приключенческих мотивов. И все же пьеса М. Ирчана — не детектив, а скорее острая психо­логическая драма. Об этом говорит и самый ход драма­тических событий, и характеристика образов героев, вся атмосфера пьесы, богатой напряженными психологиче­скими коллизиями.

В первую очередь к ним принадлежит все касающееся взаимоотношений дочери Заплатинского — искренней, душевной Оленки — и «жертвы» дефензивы, а в действи­тельности полицейского наемника Адама Микитюка. Необычная ситуация со спасением «арестанта», инсцени­рованная жандармами, дальнейшее «революционное» поведение героя, «высокая» его сознательность, влюб­ленность в Оленку, естественно, вызвали у девушки сим­патии к молодому «подпольщику», симпатии, которые затем переросли в сильное и глубокое чувство. К тому же еще Адам выдавал себя за друга и соратника Оленкиного брата. Он и письмо привез от Клима Заплатинского. Правда, письмо это было фальшивым, сфабрикованным руками жандармов. Но Оленка этого не знала, как не знали и другие подпольщики. Ей нравился умный, пря­модушный парень, студент, человек интеллигентный, ко­торый рисковал собственной жизнью ради простых ра­бочих.

И эта чистая, окрыленная девушка, сама того не зная, полюбила провокатора, который систематически выда­вал полиции ее друзей и соратников. Ситуация — что и говорить — необычная. Автор не пошел по пути наимень­шего сопротивления в изображении интимных чувств отрицательного героя. Адам и вправду полюбил Оленку, что не могло не усложнить положения предателя и в подпольной организации и, особенно в полиции, где от него требовали, чтобы он доносил на всех, в том числе и на Оленку. А ее принадлежность к партии он скрывал от жандармов. Стремясь усилить драматическое напря­жение в пьесе, М. Ирчан заставил именно Оленку вы­полнить приговор партийного суда над провокатором. На ее долю выпал жребий стать мстителем, и она убивает Микитюка из его же нагана. На предсмертные слова Микитюка, обращенные к героине: «Почему ты? Почему не кто-нибудь другой?» — девушка отвечает: «Не я, а подпольная Галиция. (Громко.) Подпольная Галиция защищается. Смерть провокаторам! (Целится из револь­вера.)» Подобный финал отнюдь не является эффектной мелодраматической концовкой, он закономерно вытекает из своеобразия самого жизненного материала, взятого в основу произведения, сути и характера основного конф­ликта.

Через двадцать лет землячка Олены — учительница Варвара Петрич — также выстрелила в своего жениха Луку, узнав о вредительских делах этого фашистского лазутчика. Это случилось в пьесе Я. Галана «Любовь на рассвете». Итак, драматические ситуации сходятся, даже совпадают, если вновь повторяются жизненные явления. А в драмах и Галана, и Ирчана, освещавших жизнь западно-украинского крестьянства в разные исторические периоды, схожи конкретные жизненные обстоятельства, в которых оказались герои их произведений, потому-то люди и действовали почти что одинаково. Если Оленка отомстила предателю, вытянув жребий, то жизненно бо­лее зрелая, более сознательная Варвара выполнила это же по собственной инициативе, с той же убежденностью.

М. Ирчан не просто обличал в пьесе изменника Микитюка, но создал для него такие условия, чтобы тот тоже помучился, пережил не одну горькую минуту. Я имею в виду не только завершающую сцену гибели провока­тора. Микитюк и до этого не раз внутренне захлебывал­ся страхом, страдал от ожидания неминуемой кары. Так, ему, когда он председательствовал на подпольном собра­нии, пришлось внести предложение о том, чтобы почтить память подпольщика Семенюка, который убил другого провокатора. Пришлось и проявлять горячую радость при известии, что во Львове молодой рабочий Ботвин убил провокатора Цехновского. Микитюк не мог отка­заться от предложения Оленки рисовать плакаты со сло­вами предостережения: «Смерть провокаторам». Около этих-то плакатов и постигла его справедливая кара смер­тью.

А какой волнующий эпизод, когда Олену вызывают в полицию для свидания с ее братом Климом! Комиссар полиции Гуральский хотел увериться, действительно ли зверски избитый узник потерял и слух, и речь. Жандарм рассчитывал, что волнение, вызванное неожиданным при­ходом сестры, раскроет уста Клима и тот даст полиции необходимые сведения. Но этого не произошло — и не только потому, что Клим был разбит параличом. Он все равно никогда бы не назвал перед палачами ни одного имени, ни одного факта. Такой же стойкою оказалась и его сестра. После того, как Олена увидела истерзанного брата, она гордо и смело бросила в лицо Гуральскому: «Я не буду плакать, нет, нет... не буду... Да, господин комиссар, я в ваших руках, и вы можете сделать со мной что хотите. Можете сделать меня такой же, как он. Но вы убьете тело, только тело, господин комиссар!»

Мысль о бессмертии революционного подвига встре­чается у М. Ирчана не только в этой пьесе. Как мы по­мним, почти что аналогичные слова есть и в реплике Степана Мельничука в пьесе «Двенадцать». Через всю драматургию Ирчана проходят все те же идейные мотивы.

Кстати, сцена в жандармерии напоминает подобные эпизоды из других, позднее появившихся, пьес украин­ских авторов. И в «Камо» А. Левады царские жандармы также свели в тюремной камере брата с сестрой, чтобы проверить заключенного, который притворился безум­ным. Но тюремщикам не удалось сломить волю узника — легендарного большевистского подпольщика Камо (Петросяна). И в пьесе Ю. Буряковского «Прага остается моей» гестаповец Бем, чтобы принудить Фучика выдать себя, организует провокационную очную ставку Фучика с женою. Но мужественные супруги оказались достойны­ми друг друга, они встретились как чужие люди. Эти сюжетные совпадения говорят отнюдь не о тождестве драматургических ходов, а об убогости испытанной так­тики полицейских всех времен. Им всегда была чужда и непонятна психология подлинных революционеров.

Тяготение М. Ирчана к психологическому рисунку ощутимо не только в развитии драматургического дей­ствия, но и в описании героев, в авторских ремарках. Так, об Оленке сказано, что она «впечатлительна. В тяжелые минуты глубоко задумывается». Лесь Кондратюк — «ко всему присматривается, все обдумывает». Томко — «мол­чалив в обществе», Михась — «живой паренек». Соответ­ственные характеристики даны и отрицательным персо­нажам. Адам Микитюк, например, обрисован так — «часто нервно потирает лоб. Не уверен в себе, человек слабовольный, бесхарактерный».

Почему я подробно остановился на психологической стороне пьесы «Подпольная Галиция»? Да потому, во-первых, что метод психологизированного художественно­го анализа помогает более глубокому раскрытию воссоздаваемых автором событий и явлений, а во-вторых, потому, что начала уже распространяться мысль, якобы М. Ирчан всюду и всегда — драматург голых агитацион­ных форм, что он не любил заглядывать в глубь челове­ческой души, а больше заботился об изображении внеш­ней стороны деятельности героев. Однако на примере и «Семьи щеточников», и «Подпольной Галиции» (вроде бы даже произведений приключенческого жанра) легко можно убедиться в неосновательности подобных утвер­ждений.

Трудно, в частности, согласиться с той характеристи­кой, какую дает пьесам М. Ирчана Е. И. Старинкевич: «В целом драматургии Ирчана присуща агитационная простота, контрастность красок, столь характерные для первых лет развития революционного искусства. Есте­ственно, что подобная манера письма исключает какую-либо психологизацию и ведет к созданию ясно очерчен­ных характеров, какие проявляются в предельно заост­ренных столкновениях, в борьбе... Для большинства ге­роев Ирчана не существует сомнений и колебаний, внут­ренних драм; это все люди стальной воли, подлинные представители своего класса, и, как таковые, они и всту­пают в драматические коллизии».

Конкретное знакомство с пьесами М. Ирчана показы­вает нам, что здесь выступают герои разного социального типа, духовного склада, но всегда живые люди, — они действуют, чувствуют, мыслят, реагируют на окружаю­щее.

Драматург и его герои были значительно сложнее, чем это представляется кое-кому из исследователей творчества М. Ирчана. Конечно, не всегда писателю уда­валось полностью завершить, доделать свои произведе­ния, не во всем был достаточно убедителен, мотивируя поведение разных персонажей, подчас руководствовался он соображениями социального порядка во вред психо­логической глубине своих пьес. Но это уже иная тема. Можно и следует говорить об отдельных недостатках, огрехах, недоделках, но никак не об ошибочных эстети­ческих принципах. Эти принципы у драматурга всегда были реалистическими, революционными, партийными. В пьесе «Подпольная Галиция» воссозданы события сво­его времени. «Плацдарм» появился значительно позже — через шесть лет. За это время, конечно, революционное движение обрело новые формы, новые масштабы. Исто­рические перемены не могли не отразиться в новой пьесе М. Ирчана о революционной борьбе трудовых масс. Что нового внес писатель в разработку этой генеральной для его творчества темы? Он прежде всего придал событиям, какие происходили в Западной Украине, больший раз­мах, связал их с мировым рабочим движением, с между­народной обстановкой той эпохи.

А это был, как известно, чрезвычайно напряженный исторический момент, период бешеной активизации ан­тисоветского лагеря, канун гитлеровского шабаша в Гер­мании. Мировая реакция делала все, чтобы использовать в грязных своих делах шляхетскую Польшу, где тогда господствовал фашистский, так называемый санационный, режим Пилсудского. Галиция превратилась в плац­дарм международной контрреволюции. Тут действовали не только пилсудчики, но и разнообразные агенты ме­ждународного империализма. М. Ирчан всегда внима­тельно следил за социальными и политическими процес­сами, происходившими на галицийской земле. Об этом, в частности, свидетельствует статья писателя в «Литера­турной газете» от 11 августа 1931 года — «Плацдарм будущей интервенции», которая появилась в печати в том же году, что и пьеса «Плацдарм», здесь были поставле­ны те же самые вопросы. Идейный смысл драмы полно­стью раскрыт в завершающем призыве одного из героев пьесы — рабочего Яця: «Плацдарм интервенции против Страны Советов превратим в плацдарм революции». Эта же мысль выражена в высказываниях и других героев пьесы: «Плацдарм войны, интервенции мы должны пре­вратить в плацдарм социалистической революции».

Поскольку в пьесе речь шла о международных делах, драматург решил ввести специальный пролог, в котором приемами памфлета, приемами агитационными расска­зывалось о политической обстановке тех лет: о внутрен­ней грызне в лагере империалистов, об их интригах, про­тиводействии разоружению, и о катастрофическом росте безработицы (50 миллионов людей не имело тогда рабо­ты), и о конфликте на Дальневосточной железной дороге, о возмутительном нападении на Аркос и других тогдаш­них империалистических провокациях. Не только в про­логе, но и в самой пьесе — в 11-й картине — видим мы представителей иноземных штабов, которые инструкти­руют польских офицеров, как расправляться с револю­ционными восстаниями, как нагнетать, усиливать воен­ный психоз.

Еще более мощно, чем в других пьесах М. Ирчана, звучит здесь интернациональная тема. Если раньше дра­матург показывал нарастание революционного протеста преимущественно среди украинского населения, то в дра­ме «Плацдарм» в рядах подпольщиков мы уже встречаем представителей различных национальностей. Украинцы— Катря, Денис, Крышка, Сопко, Стефанишнн — действуют в тесном единении с поляком Игнацем, немцем Цвибаком, евреем Вайнбергом. Всех их объединяет одна и та же политическая платформа, одни и те же идеи, стрем­ления, цели, жажда видеть свой край свободным и счаст­ливым, объединившимся с Советской Украиной, Но и во враждебном лагере, среди кровавых «умиротворителей» действуют и поляки — Кручек, Бедня, и украинцы — пет­люровская шантрапа Лариса, чиновник Чубатый, униат­ский поп Ховрах и другие. Драматург еще раз подтвер­дил присущее ему марксистское понимание законов клас­совой борьбы, умение разбираться в сути социальных явлений.

Если домашнее задание на тему: " Изображение жизненных ситуаций в пьесе «Семья щеточников»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.