Исторические источники и материалы в основе «Бориса Годунова»



Чтобы установить принципы и методы работы Пушкина над конкретным историческим материалом, положенным в основу «Бориса Годунова», приведем некоторые данные о характере отбора и интерпретации Пушкиным этого материала из «Исто­рии» Карамзина.

Первая сцена («Кремлевские палаты») построена на дан­ных о событиях января — февраля 1598 года, предшествовавших избранию Годунова. Подзаголовок сцены («1598 года, 20 фев­раля») соответствует данным Карамзина: «... февраля 20 Иов, святители, вельможи объявили Годунову, что он избран в цари уже не Москвою, а всею Россиею». Яркая социальная характеристика князей — потомков Рюрика («Уже давно лиши­лись мы уделов, Давно царям подручниками служим») обосно­вана следующими данными Карамзина: «... давно лишенные достоинства князей владетельных, давно слуги московских госу­дарей  они; не дерзали мыслить о своем наследственном праве».

Замечание Г. О. Винокура о том, что Пушкин «допускает , анахронизм, выводя в первой и четвертой сценах боярина Воро­тынского, потому что, как рассказывает Карамзин, Воротынские были сосланы еще в 1585 году после участия их в неудачном заговоре против Годунова», — не соответствует действительности. Пушкин, выводя Воротынского в первой и четвертой сценах трагедии, точно следовал за Карамзиным, который приводит следующие данные о составе открывшегося 17 февраля 1598 года в Кремле Государственного, или Вели­кого, собора: «Тут находились князья Рюрикова племени: Шуй­ские, Сицкие, Вороты некий <...> и столь многие иные» (X, 230; разрядка моя, — Б. Г.). Упоминаемые Шуйским фами­лии Битяговских, Качалова и Чепчугова приводятся Карамзи­ным на стр. 131 X тома. Антигодуиовские тенденции Шуйского («Какая честь для нас, для всей Руси!») и его политическая активность («Давай народ искусно волновать»), акцентирован­ные в этой сцене, основываются на следующем указании Карам­зина: «В летописи сказано (см. Никонову летопись), что одни Шуйские не хотели Годунова на царство» (X, при­меч. 389).

Рассказ Воротынского о поведении Годунова перед избра­нием («Но месяц уж протек, Как, затворясь в монастыре с сестрою, Он кажется покинул всё мирское») основан на ука­зании Карамзина: «Где был Годунов и что делал? Заключился в монастыре с сестрою  Казалось, что он, подобно ей отвергнул мир» (X, 224). Характеристика Годунова, данная Шуйским («Вчерашний раб, татарин, зять Малюты»), восходит к началу X тома (73): «...легко верили  что зять Малю­тин  есть тиран, хотя еще и робкий!». Рассказ Шуйского о событиях в Угличе («Все граждане согласно показали») создан на данных о следствии, учиненном Шуйским в Угличе по приказу Годунова: «Единодушно, единогласно — иноки, свя­щенники, мужи и жены, старцы и юноши — ответствовали»

Вторая сцена («Красная площадь») построена на материале стр. 225—233 X тома («Неумолим! Он от себя прогнал свя­тителей, бояр и патриарха  Его страшит сияние пре­стола»): «Годунов вторично ответствовал, что высота и сияние Феодорова трона ужасают его душу  был непреклонен; выслал искусителей  и не велел им возвращаться». Речь к народу Щелкалова воспроизводит содержание постановления Великого собора: «Святители в общем совете с боярами уставили петь во всех церквах праздничный молебен и  в последний раз испытать силу убеждения и плача над сердцем Борисовым»:

  • Собором положили
  • В последний раз отведать силу просьбы
  • Над скорбною правителя душой.

И далее: «... на рассвете  духовенство с пением вышло из Кремля. . . патриарх и владыки несли иконы  Влади­мирскую и Донскую  за клиром шли синклит, двор, воин­ство, приказы, выборы городов; за ними устремились и все жители московские» (X, 233):

Заутра вновь святейший патриарх, В Кремле отпев торжественно молебен.

Предшествуем хоругвями святыми, С иконами Владимирской, Донской, Воздвижится, а с ним синклит, бояре, Да сонм дворян, да выборные люди И весь народ московский православный.

В этом контексте Пушкин использовал также момент, имев­ший место до созыва Государственного собора: «. . . пошли в монастырь < . . .> где патриарх Иов <... > заклинал монахиню Александру (царицу Ирину, — Б. Г.) благословить ее брата на царство <...> стереть слезы россиян <...> сирых, беспо­мощных» (X, 225):

Мы все пойдем молить царицу вновь, Да сжалится над сирою Москвою И на венец благословит Бориса.

Наиболее убедительные приемы пушкинского использования данных Карамзина видны в следующей сцене («Девичье поле. Новодевичий монастырь»). Вся сцена построена на материале одной 234 страницы X тома, где Карамзин рассказывает о собы­тиях следующего дня (21 февраля 1598 года). В описании общей картины этого дня Пушкин точно воспроизводит данные Карамзина: «Патриарх  велел нести иконы и кресты в кел- лии царицы» («Теперь они пошли к царице в келью»); «. . . другие стояли в ограде; народ вне монастыря, занимая все обширное Девичье поле» («Нельзя ли нам пробраться за ограду? —Нельзя. Куды! и в поле даже тесно»). Следуя этому рассказу («по данному знаку, все бесчисленное множество людей  упало на колени с воплем неслыханным»), Пушкин показывает народ на коленях, но вместо карамзинского «вопля неслыханного», у Пушкина в ремарке значится «вой и плач» я приводится краткий, но выразительный диалог:

  • Один (тихо) О чем там плачут?
  • Другой А как нам знать? то ведают бояре.

Далее Карамзин сообщает и о том, что в самозабвении «матери кинули на землю своих грудных младенцев и не слу­шали их крика» (X, 234). Со стороны Карамзина, конечно, было неосторожностью привести этот факт из Утвержденной грамоты Земского собора 1598 года.1 Воспользовавшись этой деталью, Пушкин вывел бабу с ребенком, который плачет в то время, когда весь народ еще молчит. Когда же народ «по дан­ному знаку» (X, 234) притворно заплакал, ребенок неожиданно затих, в то время как сейчас его плач был бы даже уместен:

  • Баба С с ребенком) Ну, что ж? как надо плакать,
  • Так и затих! вот я тебя! вот бука!
  • Плачь, баловень!
  • (Бросает его об земь. Ребенок пищит.) Ну, то-то же.

Также не замедлил воспользоваться Пушкин и вынесенным Карамзиным в примечания известием одного из Хронографов о том, что находились люди, которые, не будучи в состоянии плакать, мазали себе глаза слюною. Щербатов, руководствуясь, повидимому, другим источником, излагает это известие так: «Таковое с изумлением оказываемое усердие народное ясно показывает, что оно не искреннее было, ибо прямое усердие таковыя запальчивости не имеет; а обыкновенно, где есть при­нуждение и страх, тут, дабы скрыть и самое свое отвращение, люди силятся излишние являть знаки; яко и единый хроно­граф довольно древнего письма и кажется почерку такого, како­вым писывали около самых сих времен, повествует, что множе­ство было между народа, которые били других, дабы они вопияли и плакали, прося себе Бориса в цари. Не всякой вла­стен испускать слезы, когда сердце его не тронуто: то многие притворяясь плакать, слюнами глаза свои мазали, и являлись издали плачущими пред вдовствующею царицею, великою мона­хинею Александрою».

В черновиках имеются следующие варианты: «Дай ущипну тебя Иль вырву клок из бороды» и т. д. Может быть, это сле­дует рассматривать как косвенное свидетельство того, что Пуш­кину к этому времени была уже известна и «История Россий­ская» Щербатова («били других, дабы они вопияли и пла­кали»).

Эти приемы Пушкина по переосмыслению карамзинского текста проявились здесь настолько обнаженно, что читавший «Бориса Годунова» в 1826 году цензор III Отделения счел нужным заметить: «Здесь представлено, что народ с воплем и слезами просит Бориса принять царский венец (как сказано у Карамзина), а между тем изображено: что люди плачут, сами не зная о чем, а другие вовсе не могут проливать слез и хотят луком натирать глаза! . . Затрудняюсь в изложении моего мне­ния на счет сей сцены. Прилично ли так толковать народные чувства?».

Все дальнейшее содержание трагедии, начиная с четвертой сцены, Пушкин строит в основном уже на материалах XI тома. Сцена «Кремлевские палаты» основана на данных о событиях, происходивших с 26 февраля по 1 сентября 1598 года. Борис дал свое согласие на царство 21 февраля. Следующие пять дней Годунов провел в монастыре, 26 февраля он въехал в сто­лицу: «После литургии Борис изъявил благодарность к памяти двух главных виновников его величия  пал ниц пред гро­бами Иоанновым и Феодоровым» (XI, 6—7). Этот момент и изображает Пушкин: «Теперь пойдем, поклонимся гробам Почиющих властителей России». В этот же день «все люди служивые <. . . > клялися не изменять царю ни делом, ни сло­вом» (XI, 7), ср.: «Не изменим присяге, нами данной».

Не прерывая дел государственных, Годунов продолжал оста­ваться в Новсдевичьем монастыре. Торжественный въезд в Москву состоялся 30 апреля: «В сей день народ обедал у царя: не знали числа гостям, но все были званые, от патри­арха до нищего» (XI, 11):

А там, сзывать весь наш народ на пир, Всех, от вельмож до нищего слепца; Всем вольный вход, все гости дорогие.

Венчание Бориса на царство состоялось 1 сентября 1598 года: «Царь, осененный десницей первосвятителя <. . . > воззвал громкогласно: „Отче, великий патриарх Иов! Бог мне свиде­тель, что в моем царстве не будет ни сирого, ни бедного"» (XI, 21). С этого восклицания Пушкин и начинает сцену, пере­неся место действия в Кремлевские палаты:

  • Ты, отче патриарх, вы все, бояре,
  • Обнажена моя душа пред вами.

Вторая строка воспроизводит, в несколько измененном виде, слова Иоанна, сказанные им перед смертью Годунову: «Для тебя обнажено мое сердце» (X, 231). Восклицание Годунова: «Наследую и ангелу-царю» — основано на описании последних дней перед избранием Бориса, когда он клялся, что «никогда не дерзнет взять скипетра, освященного рукою усопшего царя- ангела» (X, 226). Завершающая сцену реплика Воротынского: «Лукавый царедворец!» восходит к карамзинской характери­стике Годунова последних дней царствования Феодора: «Никогда сей лукавый честолюбец не был столь деятелен» (X, 222).

Сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» в сюжетном и композиционном отношении не имеет, соответствий с текстом карамзинской «Истории». Образ летописца сложился в созна­нии Пушкина в результате непосредственных впечатлений, выне­сенных из чтения древних русских летописей: «Характер Пимена,—писал Пушкин в 1828 году, — не есть мое изобре­тение. В нем собрал я черты, пленившие меня в наших старых летописях».

Возможно, что замысел сцены о летописце, пишущем в тишине монашеской кельи суровые слова осуждения Году­нова, был в какой-то степени навеян и реальным образом Авраамия Палицына, о котором Карамзин писал следующее: «Одним словом, сие печальное время Борисова царствования, уступая Иоаннову в кровопийстве, не уступало ему в беззако­нии и разврате <. . . > глас отечества уже не слышался в хвале частной, корыстолюбивой и молчание народа, служа для царя явною укоризною, возвестило важную перемену в сердцах рос­сиян: они уже не любили Бориса! Так говорит летописец современный, беспристрастный и сам знаменитый в нашей истории своею государ­ственною доблесть. Россияне искренно славили царя, когда он под личиною добро­детели казался им отцом народа; но признав в нем тирана, естественно возненавидели его и за настоящее и за минувшее <. . . > вспомнили судьбу Углича  безмолствовали < . .. > и тем сильнее говорили в святилищах, недоступных для услужников тиранства <...> там, в тихих беседах дружества, неумолимая истина обна­жала, а ненависть чернила Бориса» (XI, 103— 111; разрядка моя, — Б. Г.).

В этих словах, связанных с именем Палицына, наличествуют почти все основные мотивы, получившие художественное разре­шение в сцене: летописец—кровь Димитриева — Углич — общее безмолвие народа, в то время как «в тихих беседах дружества неумолимая истина обнажала, а ненависть чернила Бориса»:

Борис, Борис! всё пред тобой трепещет, Никто тебе не смеет и напомнить О жребии несчастного младенца — А между тем отшельник в темной кельи Здесь на тебя донос ужасный пишет.

Имя Палицына присутствует и в первоначальном варианте заглавия трагедии.

Имя Пимена, взятое Пушкиным для своего Летописца, упо­минается Карамзиным в качестве имени спутника Григория во время бегства последнего в Литву (XI, 127).

Сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре», после опубли­кования ее в «Московском вестнике», вызвала критику со сто­роны митрополита Филарета, увидевшего в ней картину нару­шения монастырского устава. П. А. Вяземский писал А. И. Тур­геневу 15 октября 1828 года: «Филарет критиковал в Борисе Годунове сцену кельи отца Пимена, в которой лежит на полу Гришка Отрепьев  потому, что в монастырях монахи не спят по двое».

Монолог Пимена, в части фактической характеристики Иоанна и Феодора, построен на данных IX и X томов Карам­зина: «Он (Иоанн, — Б. Г.) хотел даже обратить дворец в монастырь, а любимцев своих в иноков: выбрал из опрични­ков 300 человек, самых злейших, назвал братиею, себя игуме­ном < . .. > дал им тафьи, или скуфейки, и черные рясы»

Его дворец, любимцев гордых полный, Монастыря вид новый принимал: Кромешники в тафьях и власяницах Послушными являлись чернецами, А грозный царь игуменом смиренным.

Колоритное слово «кромешники» также было извлечено Пушкиным из IX тома (85—86): «Опричник, или кромешник, — так Стали называть их, как бы извергов тьмы кромеш­ней».

Рассказ Пимена о беседе с братией Чудовского монастыря с исключительным мастерством воспроизводит некоторые дан­ные письма Грозного к игумену Кирилло-Белозерского мона­стыря, частично приведенного Карамзиным в примечаниях: «Помните, отцы святии, егда некогда прилучися ми у вас быти  и повелех тогда сущему игумену Кириллу с некоими от вас негде в келье скровне быти, самому же от мятежа и плища мирского упразднившуся, и пришедшу ми к вашему преподобию, у тогда со игуменом бяше Иоасаф, архим. Каменской, и Сергей Колычев, ты Никодим, ты Антоний, а иных не упомню; и бывши в сей беседе надолзе, и аз грешный вам известих жела­ние свое о пострижении  и свое обещание положнх вам с радостию, яко нигде инде, аще благоволит ми бог во благо­получно время здраву пострищися, точию в сей обители чудо­творца Кирилла, и вам молитвовавшим, аз же окаянный преклоних скверную свою главу и припадох к честным стопам игумена, благословения прося» (IX, примеч. 38).

Воспоминания Пимена о событиях в Угличе в целом восхо­дят к данным 133—135 страниц X тома: «Пономарь Соборной церкви  ударил в набат» («Вдруг слышу звон, ударили в набат»); «...подле него лежали мать и кормилица без .памяти» («Царица мать в беспамятстве над ним, Кормилица в отчаяньи рыдает»); «„Душегубец!" завопили толпы; камни посыпались на злодея» («„Вот., вот злодей!" раздался общий вопль, И вмиг его не стало»); «...привели в церковь Спаса, где уже стоял гроб Димитриев» («И привели пред теплый труп младенца»); «...он трепетал как голубь, испуская дух» («И чудо — вдруг мертвец затрепетал»); «...злодеи <...> наименовали и главного виновника <.,.> Бориса Годунова» («И в ужасе под топором злодеи Покаялись — и назвали Бориса»).

Если домашнее задание на тему: " Исторические источники и материалы в основе «Бориса Годунова»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.