Идейная сила и слабость од Ломоносова



Ломоносов, сам достигнувший колоссальных результатов с помощью просвещения, науки, был од Ломоносова убежденнейшим просветителем. Он верил, что пу­тем просвещения можно преобразовать лицо всей страны. Доказательством этого, считал он, была деятельность Петра, боровшегося со старорусским «варварством» и насаждав­шего просвещение. Подобно деятелям «ученой дружины», Ломо­носов был сторонником петровского «просвещенного абсолю­тизма». Самодержавная власть, казалось ему, являлась тем рычагом, с помощью которого, идя путями Петра, можно преобра­зовать всю Россию. Побуждать преемников Петра следовать этими путями, возвеличивать каждый новый шаг в этом направ­лении — такова была задача, которую Ломоносов ставил и на­стойчиво осуществлял своими одами. «За то терплю, что стараюсь защитить труд Петра Великого, чтобы выучились россияне, чтобы показали свое достоинство»,— записал он себе «для памяти». Уто­пический характер этой программы, в которой, наряду с идеями «просвещенного абсолютизма», повидимому, своеобразно отра­зилась и вера в «доброго царя», свойственная в то время широким массам крестьянства, заключался в том, что Ломоносов явно пе­реоценивал прогрессивность русского самодержавия, равно как верил в то, что преобразование феодально-крепостнической Рос­сии может совершиться путем одного лишь просвещения.

Преобразование же это, с точки зрения Ломоносова, было со­вершенно необходимо. Свои многолетние раздумья над различ­ными сторонами жизни страны Ломоносов хотел подытожить в политико-публицистическом трактате из восьми разделов, по­священном самым разнообразным вопросам внутренней политики и управления — народного просвещения, государственной экономии и т. д. Из этого обширного замысла до нас дошла только первая глава: «О размножении и сохранении российского народа», напи­санная в форме письма от 1 ноября 1761 г. к И. И. Шувалову. В письме Ломоносов дает резкую критику действовавшего в то время в России законодательства, обрушивается на целый ряд за­коренелых обычаев и церковных установлений. Написанное про­стым и ярким, местами почти народным языком, обращенное про­тив «невежд-попов», против «помещичьих отягощений» и во­обще выдержанное в резко обличительных тонах, подчас напоминающих краски сатир Кантемира, письмо-рассуждение Ломоносова является одним из выдающихся произведений нашей публицистики XVIII в. Полностью оно могло быть опубликовано только 110 лет спустя, в 1871 г. Гуманистом предстает Ломоносов и в своем «Письме о пользе стекла», где он возмущенно рисует картины колониального рабского труда на горных рудниках, уста­новленного европейцами в покоренной ими Америке. Весьма воз­можно, что это место было в какой-то мере подсказано той бес­пощадной эксплуатацией, которой подвергались на частных и государственных горных заводах Урала прикрепленные к ним крестьяне. Однако, за исключением этих строк, во всем остальном поэтическом творчестве Ломоносова мы не найдем никаких сле­дов отражения страданий русского закрепощенного крестьянства. Из его од на нас глядит, наоборот, образ «ликующей», благоден­ствующей страны. Впрочем, это зависело в значительной степени и от самых условий его литературной работы.

В противоположность запуганному, в буквальном смысле этого слова, забитому Тредиаковскому Ломоносов, в качестве офи­циального, придворно-должностного поэта, также вынужденного прибегать к покровительству всякого рода «меценатов», умел от­стоять свои человеческие права и достоинство. Об этом с восхи­щением вспоминал позднее Пушкин. «Ломоносов,— писал он,— наполнил торжественные свои оды высокопарною хвалою.. . Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он… Шувалову, Предстателю Муз, высокому своему патрону, который вздумал было над ним пошутить: «Я, ваше высокопре­восходительство, не только у вельмож, но ниже у господа моего бога дураком быть не хочу». Эти ломоносовские слова Пушкин любил повторять по отношению к себе самому в последние годы жизни — годы тяжкой зависимости от двора и царя. Тут же Пушкин приводит еще один знаменитый ответ Ломоносова: «В другой раз, заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: «Я отставлю тебя от Акаде­мии»,— «Нет,— возразил гордо Ломоносов,— разве Академию от меня отставят». Вот каков был,— заканчивает Пушкин,— этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий». Зависимое, «должностное» положение Ломоносова как писателя и ученого, несомненно, очень его тяготило. В его бума­гах сохранился набросок перевода из Анакреона, сделанный им для себя как-то в одну из тяжелых минут:

  • Кузнечик дорогой, коль много ты блажен!
  • Коль больше пред людьми ты счастьем одарен!..
  • Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен;
  • Что видишь — все твое; везде в своем дому.
  • Не просишь ни о чем, не должен никому.

Последних двух строчек в оригинале нет, они прибавлены рус­ским поэтом. Но как и всегда, Ломоносов умел, во имя «пользы общества», торжествовать над подобными «анакреонтическими» настроениями. Он придавал огромное значение тому, что благо­даря своему положению официально-должностного поэта он по­лучал возможность литературным путем проповедовать русским самодержцам свою преобразовательную программу. Осущест­влять же это он мог только в рамках хвалебно-торжественной оды. Торжественные оды, подобно парадным фейерверкам и ил­люминациям, являлись непременной составной частью традици­онно сложившегося ритуала придворных празднеств и триумфов. Ломоносов, который обязан был приготовлять к этим дням очеред­ную «должностную» оду, должен был составлять и стихотворные надписи к иллюминациям (им написано очень большое число таких надписей). Ломоносову поручалось разрабатывать и самые проекты архитектурного оформления иллюминаций. Но, понятно, Ломоносов никак не мог бы представить в своих проек­тах вместо фигурирующих в них условно-парадных «гениусов», символизирующих «блаженство» сельского труда, образы дей­ствительных крестьян, изнемогающих под бременем непосильной барщины, или дать вместо условной фигуры России, «взирающей с веселием» на императорский щит, подлинную картину народной крепостной нужды и народного горя. Оды Ломоносова являлись такими же своего рода декорациями, иллюминованными всеми огнями предельно-расцвеченного, изукрашенного слова, велико­лепно обставленными мифологическими образами, аллегориче­скими фигурами. В этом заключалась ограниченность, условность и идейная слабость основного литературного жанра ломоносов­ской поэзии. Но на этих условно пышных декорациях Ломоносов писал свои замечательные лозунги, призывавшие к просвещению, к развитию отечественной культуры, к пробуждению всех народ­ных сил и способностей. О могучей прогрессивности этих лозун­гов лучше всего свидетельствует то, что многое из провозглашав­шегося Ломоносовым прямо перекликается с нашими днями. Так, например, повторяющиеся в поэзии Ломоносова призывы к гря­дущим «российским Колумбам» проложить великий северный водный путь в Америку оказались словно бы прямо завещаны им нашей современности. И недаром С. М. Киров, говоря о необхо­димости освоения богатств русского Севера, ссылался на могучий почин и пример Ломоносова. Во всем этом заключаются величие и сила ломоносовского творчества. Однако сами декорации, на которых ярко сияли героические призывы и лозунги Ломоносова, не только не отражали подлинной самодержавно-крепостнической действительности, но, наоборот, закрывали ее от глаз. То, что на самом деле таилось за пышной декоративностью ломоносовской одописи, показал три-четыре десятилетия спустя в своем знаме­нитом «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищев.

Если домашнее задание на тему: " Идейная сила и слабость од ЛомоносоваШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.