Грин и Париж



Дом, в котором поселился Грин в Париже,— если можно говорить «поселился» о человеке, редко живущем на одном месте и постоянно мечущемся по всему земному шару (осенью 1967 года он только что вернулся из поездки в Израиль),— стоит почти в самом центре города. На бульваре Мальзерб, правда, несколько тише, чем на бульваре Курсель и проспекте Ваграм — больших магистралях столицы, к которым он примыкает, но все же достаточно шумно, чтобы, казалось, помешать творческой работе. Рядом с домом 130 всегда переполненное кафе (в котором, кстати сказать, питается сам писатель и принимает друзей, что вполне соответствует парижским нравам). Наискосок — лицей, мужская гимназия, источник шумного разноголосья. Но Грину нравится район: недалеко зеленый массив парка Монсо, часто им посещаемого... А может быть, работая, он даже не замечает шума?

В Париже между Грином и мной начался тот увлекательный диалог, который жив в моей памяти вплоть до отдельных слов и оборотов речи, интонаций и пауз. Этот диалог намного обогатил мое представление о Грине-человеке и Грине-художнике. Мы стали друзьями, хотя и спорили, и далеко не во всем соглашались.

Был полдень. Входную дверь своей квартиры на втором этаже мне, как и в Лондоне, снова открыл сам Грин. Да, впрочем, он живет один, и кроме него открыть было некому. На этот раз я сразу заметила перемены, происшедшие в его внешнем облике. Казалось, Грин сбросил с себя не менее десятка лет. Высокий и всегда худощавый, он показался мне в этот ясный осенний полдень более подтянутым и заметно окрепшим. Опал отек, отягчавший его лицо в Лондоне. Светло-голубые глаза улыбались мне приветливо, но с какой-то едва уловимой хитрецой. Пожимая мне руку, Грин смотрел мне прямо в глаза, не пряча взгляда, как тогда, на Олбани, за прищуренными и отяжелевшими веками.

Рабочая комната Грина просторная, светлая, с двумя окнами, выходящими на бульвар. Большой рабочий стол «перерезает» ее пополам.

Прежде чем усадить меня в одно из удобных кресел, как будто предназначенных для неторопливой беседы, Грин стоя расспрашивал о моей недавней поездке в Лондон, потом о друзьях в Москве. На этот раз незаметно изучала Грина я — этому ничто не мешало. Напротив: разговаривая, он стоял прямо передо мной, потом сел тоже напротив меня и спиной к свету, что было не случайно.

Его внешность может казаться банальной... Неужели, думалось мне, именно этот высокий и крепко сколоченный человек с очень обыденным лицом написал «Брайтонский леденец» и «Ценой потери», «Силу и славу» и «Комедиантов» — книги, говорящие о необыкновенной тонкости чувств и наблюдений автора?.. Такая наружность могла бы быть у кого угодно, притом не только у писателя. У любого английского служащего «сивил сервис» (то есть работника государственного аппарата), у негоцианта, среднего интеллигента, наконец, намеренно неприметного сотрудника Интеллидженс Сервис — британской разведки. Может быть, особенно у последнего. Наружность не яркая, а как бы намеренно стертая. Но при этом на редкость выразительные, умные и проницательные глаза — светло-голубые под взлетающими вверх бровями. Впрочем, эти же проницательные глаза могут становиться как бы безразличными и прятаться под шторами век. Я заметила, что это чаще всего случается тогда, когда Грин особенно пристально наблюдает.

Никаких примет ремесла. Ничего выдающего в нем большого писателя. И тем более никаких признаков ате еп рете — души, бьющейся в смертельной тоске земного бытия.

Прозаик Питер Куеннел, учившийся вместе с Грином в школе, сказал о нем однажды следующее: «Из него получился бы отличный Пьеро для комедии дель арте XVIII века, прячущий под довольно унылой маской огромную способность цинично острить». Что же, в чем-то и верно, только остроты его едва ли циничны, скорее очень горьки. А скепсис и цинизм вещи очень разные. В лице Грина действительно что-то от маски Пьеро — но именно маски, притом надетой на себя добровольно и, казалось, накрепко приросшей к лицу.

Грину трудно было дать шестьдесят три года. Никаких признаков возраста, никакой печати недугов, физической усталости, а тем более немощи! Меня встретил гибкий и живой человек средних лет, полный жизненных сил и огромного интереса к жизни. «Дружба, секс и... ощущение обреченности» — вспоминается заголовок статьи Л. Левина, заголовок претенциозный и намеренно броский, как и подобает, впрочем, быть заголовку статьи в «Санди тайме»... Вернее было бы сказать «я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Именно таким показался мне Грин осенью 1967 года.

Мы сели у небольшого столика для предстоящей беседы «в блокнот», но Грин не мог долго сидеть на месте. Он то вскакивал, ища какую-то книгу на полке, то подходил к письменному столу, вороша на нем груду исписанных на машинке листов. Впрочем, никакой торопливости при этом не проявлялось, а тем более суеты. Только очень много кипучей энергии. И уж никакой заторможенности — верного признака близкой или уже подкравшейся старости.

Я поспешила предупредить моего собеседника о том, что хотя меня интересует о нем и в нем все и хотя передо мной встанет тысяча вопросов, когда я сяду писать о нем очерк-портрет, но меньше всего я намерена его терзать, как это делали те профессиональные журналисты и критики, что брали у него бесчисленные интервью во всех частях света.

«Уделите мне ровно столько времени, сколько захотите, и положите конец нашему разговору, как только почувствуете усталость. И скажите мне только то, что найдете нужным сказать,— поспешила предупредить Грина.— Я не намерена устраивать вам даже дружеский «допрос», который, как мне кажется, не может не быть тягостным». Грин улыбнулся.

Видимо, по привычке Грин начал конспективно рассказывать мне свою биографию: сколько раз ему приходилось давать интервью самым различным журналистам и критикам! Но я эту биографию знала, знала и слова, написанные самим Грином в заглавном очерке «Потерянного детства»: «Именно тогда, в детстве, наступил тот перелом, когда жизнь, в своем неумолимом движении к смерти, пошла в новом направлении».

Я рассказала Грину о том, что работаю над книгой, предположительное название которой было «Лиса в норе»: книга эта вышла в 1971 году под названием «Английские диалоги».

Тогда Грин начинает рассказывать о книгах, прочитанных им в детстве и определивших не только его литературные вкусы, но чем-то даже жизненный путь. Страстный интерес к приключениям, окутанным дымкой романтики, восхищение Райдером Хаггардом, Джозефом Конрадом, несколько меньше — Ф. Форстером. В очерке «Потерянное детство» Грин сказал определенней: «Может быть, только в детстве так глубоко влияют на всю нашу дальнейшую жизнь... В детстве все книги становятся своеобразным пророчеством, говорящим нам о нашем будущем. Как гадалка, видящая в картинах длинную дорогу или смерть от воды, они предсказывают нам будущее».

Если домашнее задание на тему: " Грин и ПарижШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.