ГРЭМ ГРИН



Он всегда презирал людей, которые думали о прошлом. Жить означало оставлять позади, быть таким же свободным, как человек, потерпевший кораблекрушение и потерявший все на свете.

Грэм Грин. «Меня создала Англия»

О Грине писали и пишут многие и много. Часто люди, прочитавшие всего две-три его книги, и то в переводе, при этом не всегда безукоризненном, нередко ошибаются и вводят в заблуждение читающих их людей. Так, один профессор однажды сказал, поучая студентов: «У Грина нет и никогда не было эволюции! Он никогда не меняется!» Так ли?

Прочитав все книги Грина, многие по нескольку раз, зная уже некоторые из них почти наизусть и почти ощупью находя в них нужную строчку, я всегда ощущаю новое, потому что, как бы ни менялась погода в литературе и мире, Грин оставался одним из неповторимых и неподражаемых, но отнюдь не застывшим и всегда одинаковым!

Сегодня нет на литературном небе Запада другого Грина. Он бесспорно крупнейший художник Великобритании и один из крупнейших в мире. А «законы» для него пишутся какие-то другие, чем для всех, даже заметных художников нашего времени — многотрудного и многосложного XX века…

Как бы ни были сложны структуры книг Грина, как бы велики ни были противоречия, которые ему свойственны по сей день, необходимо в них разобраться, так как они отражают все своеобразие его мировоззрения. Разобраться в них означает понять лучше диалектику развития современного искусства Запада.

В своем первом романе «Человек внутри» (1929) Грин писал:

«…во мне живет как бы шесть различных людей.

И каждый из них требует от меня своего…

Который из них я сам, я не знаю».

Говоря от имени своего персонажа,

Грин имел в виду самого себя.

Роман этот писался давно. С тех пор прошло шесть десятилетий! (Грин родился в 1904 г.) В Москву Грин приезжал четыре раза. Приехав в 1986 году, он был не тем, каким он был в 1929 и даже в 1967, когда мы спорили с ним в Париже о понимании гуманизма. Но эта встреча и этот трехдневный диалог, который я вспоминаю с большим теплом и помню в деталях, был все-таки еще в 60-х годах. Сейчас 80-е, и жизнь стала другая, другим стал и Грин… В особенности сегодня — в 1988!

В 1966 году были напечатаны «Комедианты» — шаг вперед от «Тихого американца» (1955). В 1984 году появилась книга под названием «Знакомясь с генералом». Все эти книги объединены манерой письма Грина, но написаны пером меняющегося писателя — живого, динамичного, а не застывшего на повторениях. И, вспоминая свои встречи с ним в Лондоне (1965), затем в Париже (1967), потом снова в Лондоне и, наконец, в Москве в 1986 и 1988, когда уже вышла книга «Знакомясь с генералом», — я вижу перед собой человека в движении.

Говорить о Грине сегодня следует, лишь глубоко продумав ход его жизни и становления его мысли и искусства. Он слишком значителен, чтобы позволять себе о нем скороспелые суждения. Всю сложность личности этого писателя начинаешь ощущать, лишь ближе подойдя к нему (если он этого захочет), чаще говоря с ним и встречаясь с ним.

Но именно тогда, когда начинаешь понимать Грина лучше и видеть ясней, замечаешь одну особенность, мимо которой нельзя проходить, — расхождение между обликом,

Поведением, даже характером этого столь незаурядного человека и текстом написанных им в разное время книг. А в то же время, лучше узнавая Грина и ощущая эти расхождения, лучше понимаешь все написанное им! Парадоксально? Но не более чем книги этого очень непростого художника, не больше чем сама жизнь, которую он воспроизводит.

Английские критики пустили в ход термин «гринландия». Подхватили его, говоря о Грине, и у нас, чаще, правда, люди, не способные понять силу индивидуальности этого писателя. А как в действительности не идет это определение к миру структур и образов автора «Сути дела», «Власти и славы», «Комедиантов», а тем более «Знакомясь с генералом» и «Монсеньора Кихота»!

Сам Грин отлично знал и знает о существовании этого термина и не любил его никогда.

«Я хочу видеть… Я должен видеть, — пытался Грин объяснить критику Д. Левину, бравшему у него интервью еще 20 лет назад. — Мир, который я, по словам людей, создаю, это не «гринландия»! Ведь ее не существует! А я не имею дела с фантазией и воображением. Только с фактами!»

Впрочем, понять искусство Грина, притом в движении, может помочь только знакомство с той «почвой», на которой вырос и формировался замечательный художник и сложилась его личность.

Уже с нашей первой встречи в Лондоне образ Грина-человека перестал накладываться на тот, который сложился в моем представлении. Позже, когда мы встретились в Париже, это несоответствие стало ощущаться еще острей.

Была осень 1965 года. Я приехала на Олбани, 6, по приглашению Грина. В моем распоряжении было всего два часа до начала спектакля в Олдвиче, где шла тогда новая пьеса Пинтера «Возвращение домой».

Впрочем, на большее время было трудно рассчитывать. Грина в Лондоне рвали на части, он всегда был отчаянно занят, к тому же именно тогда готовился уже к отъезду из Англии. Он не скрывал, что намерен навсегда покинуть родную страну, и через два месяца после той встречи, в ноябре 1965 года, действительно переехал во Францию, сделав своей постоянной резиденцией Париж, а вскоре Антибы.

Грин сам открыл мне входную дверь. В квартире кроме нас, видимо, никого не было. В небольшом холле матовая лампа бросала на все предметы неяркий розовый свет. Комната, в которую меня пригласил Грин, — просторная и полутемная,— была, вероятно, гостиной (горел торшер, освещавший лишь диван и кресла у камина). Что-то общее со всеми состоятельными английскими домами и квартирами делало ее анонимной. Те же кресла и диваны полукругом у камина. Тот же мягкий, заглушающий шаги ковер. Впрочем, комнату Грина отличало большое белое распятие (невозможное в доме Сноу) и картины на стенах, непохожие на картины в гостиной Сноу. В тот раз я только бросила на них взгляд — разглядывать было некогда и трудно в полутьме; позднее я узнала, что одна из них — полотно Генри Мура, другая — Джека Йетса. Последнюю — изображение всадника, завернувшегося в плащ и едущего в сторону видной вдалеке деревни, — Грин любил. По его словам, она напоминала ему что-то из собственного путешествия по Мексике.

Первый разговор с Грином в его лондонской квартире меня чем-то разочаровал. Впрочем, я и тогда, и впоследствии понимала, что этот разговор иным быть и не мог. Было мало времени. К тому же Грин знал обо мне тогда не больше того, что я пишу книги, писала и о нем, что у меня немало друзей среди его соотечественников, не больше.

Говорили сначала о Москве, об общих знакомых. О переводах его книг — переводах хороших и плохих. Тут я сразу заметила такт и деликатность Грина, редко свойственные знаменитостям. Информированный о том, что не все переводы его книг одинаково хороши, он готов был примириться с этим, лишь бы не обидеть того или другого человека, не задеть чье-либо самолюбие.

Потом заговорили о книге, которая вот-вот должна была выйти в свет. Грин рассказал мне подробно о замысле «Комедиантов». «Этот роман вам понравится, — сказал Грин, — это книга политически тенденциозная». Грин употребил термин «ангажированный», которым в таких случаях пользуется большинство англичан.

Когда он рассказал мне о теме книги, о своей предварительной поездке на Гаити, в страну политического кошмара, я заметила как-то «к слову», что Норман Льюис, от которого я тогда только что вернулась, собирается ехать корреспондентом во Вьетнам. «Любопытно, как наши пути с этим автором скрещиваются, — очень живо сказал на это Грин. — Я часто возвращался из страны, в которой только что побывал Льюис, или, наоборот, ехал туда, куда после меня приезжал он… Гватемала, Куба, Лаос… Теперь он хочет ехать во Вьетнам. Эта страна мне отлично знакома. — И добавил: — Прекрасный прозаик! Я с ним не знаком, но читал его книги, и мне нравится, как он пишет, его манера писать».

Я знала и больше об этих «скрещивающихся путях», но не сочла уместным говорить об этом Грину. Одновременно с ним Льюис создал образ «тихого американца», — в романе «Вулканы над нами». «Тихий американец» Грина вышел в 1955 году, когда «Вулканы над нами» находились в типографии. После переделки образа Элиота роман Льюиса вышел в 1957 году.

Но пока роман его печатался, вышла книга Грина. Он тут же взял свою из набора и фундаментально переработал образ Элиота, чтобы он не походил на Пайла. Намеки «тихого американца» были, впрочем, и в более раннем романе Льюиса «Одинокий пилигрим».

От серьезного случайно перешли к забавному, и я тут впервые получила возможность убедиться, как трудно бывает понять, что думает Грин в тот или другой момент, как велико его уменье прятать свои мысли. Я рассказала о своем посещении усадьбы Льюиса и о той «дурной славе», которой пользуется старинный дом среди местного населения, о тех привидениях, которые в нем, по мнению жителей Финчингфильда, обитают. «У нас они есть повсюду», — без всякой иронии в голосе и без тени улыбки сказал Грин и тут же начал рассказывать о том, как лично его посетило такое привидение, когда он болел пневмонией и лежал в доме своих давних друзей. Объективно рассказ был забавным: водившийся в доме дух подложил ночью дрова в погасший камин в комнате больного, выполнив функции хозяйки дома, почему-то забывшей поддержать огонь! Грин рассказывал о случившемся так, как легко мог рассказывать о действительном происшествии.

Можно было подумать, что он так же верит в легенду об этом привидении, как жители городка, где она сложилась. Даже глаза, прикрытые опущенными веками, оставались спокойными, и в них не блеснули ни лукавство, ни смех.

Время истекло. Сидя неподалеку от моего собеседника на одном из полукруглых диванов у огня, я тревожно наблюдала за стрелкой часов, подвигавшейся к тому времени, когда надо было встать и распрощаться. Говорил больше Грин, я слушала, не выдавая ничем досады по поводу уходящего времени. Внезапно писатель остановился и, не глядя на меня, совершенно неожиданно и как бы для себя негромко сказал: «А вы очень нервный человек…» Я была удивлена, хотя, в свою очередь, постаралась не показывать удивления: разговор был спокойный, почти «светский», без особых эмоций. Но Грин, один из крупнейших психологов в современной литературе, сумел, видимо, увидеть то, чего не было на поверхности.

Вскоре пришлось уходить. Грин дружелюбно пожал мне руку, обещал скоро прислать свой роман, а может быть, даже приехать в Москву.

На Олбани я не разглядывала своего собеседника: меньше всего мне хотелось проявлять какую-либо назойливость, какое-либо любопытство. К тому же внешний облик Грина мне был известен по многочисленным фотографиям. Это лицо постоянно мелькало на суперобложках его книг и в газетах и журналах.

Через два года мне выдалась специальная поездка к Грину, уже совсем при других обстоятельствах.

Я работала над книгой, в которой мне нужно было ближе познакомиться с человеком, о котором я писала1. Мне дали командировку, и я вылетела на неделю в Париж, где в то время находился уже Грин.

В Париже на Мальзерб, 130, атмосфера наших бесед с Грином изменилась. Грин узнал обо мне намного больше, прочел мои статьи о нем (которые ему специально переводили) и, видимо, составил себе какое-то предварительное представление о человеке, вошедшем теперь в его новый дом. Больше всего он не выносит мышления по трафарету.

Поверив мне и поняв, что, разговаривая с ним, я высказываю свои, и только свои, мысли, он готов был к диалогу, даже спору, но спору двух индивидуумов, а не двух «предвзятых тенденций», чего он боялся как огня. 23 октября 1967 года мы встретились если еще и не как друзья, то, во всяком случае, уже в иной тональности, чем та, которая характеризовала встречу на Олбани. А после этих встреч в Париже переписка наша стала теплой, дружеской и совершенно откровенной и прямой.

В Париже между Грином и мной начался тот увлекательный диалог, который жив в моей памяти вплоть до отдельных слов и оборотов речи, интонаций и пауз. Этот диалог намного обогатил мое представление о Грине-человеке и Грине-художнике. Мы стали друзьями, хотя и спорили, и далеко не во всем соглашались.

Если домашнее задание на тему: " ГРЭМ ГРИНШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.