Фольклор коренных народностей Северо-Восточной Азии и северо-западного побережья Северной Америки



У них сохранились очень своеобразные сказания о Вороне — персонаже самых разнообразных фольклорных — произведений, начиная от древнейших мифов творения и кончая бытовыми анекдотами. Ворон предстает перед нами то почитаемым родовым предком, то великим творцом земли и людей, то сказочным героем, побеждающим людоедов, то прожорливым плутом, инициатором всевозможных смешных проделок. Фантастическое и обыденное, героическое и комическое, священные предания и злые насмешки над шаманизмом переплетаются самым причудливым образом в «вороньем» эпосе.

Анализ этого наиболее древнего эпического цикла представляет большой культурно-исторический интерес. Первые жители Северной Азии принесли с собой в тундру сказания о Вороне, в котором они, вероятно, видели первопредка и демиурга. Старые культурные связи индейцев и палеоазиатов теперь прерваны, и это обстоятельство дает своеобразный критерий для суждения о древности того или иного сюжета: что является общим в фольклоре азиатском и американском, то и древнее. Таким образом, мы получаем возможность точно определить стадиальное соотношение между основными жанрами фольклора доклассового общества: мифами о культурных героях, волшебно-героической сказкой, животной сказкой и анекдотами.

Очень колоритные в художественном отношении и вместе с тем весьма архаические сказания о Вороне в Северо-Восточной Азии распространены у коряков, ительменов, чукчей, юкагиров, алеутов и эскимосов, а в Северной Америке — у эскимосов и северо-западных индейцев (тлинкитов, хайда, цимшиан, квакиутль и некоторых других родственных им групп).

В жанровом отношении цикл о Вороне слагается из трех частей: из мифов о деяниях Ворона — культурного героя, творца окружающего мира и в то же время родоначальника, первопредка; из животных и бытовых сказок и анекдотов, в которых Ворон выступает в качестве плута-обжоры (трикстэра), и, наконец, из волшебно-героических сказок и исторических преданий героического характера.

Сказания американских индейцев о Вороне опубликованы И. Р. Суэнтоном, Ф. Боасом, С. Хилл-Таутом и некоторыми другими американскими учеными. Систематический свод всех вариантов этих сказаний дан в известной работе Ф. Боаса «Мифология цимшиан».

Сказания о Вороне у палеоазиатов впервые были собраны и опубликованы (среди других произведений фольклора) классиками русского палеоазиатоведения В. Г. Богоразом и В. И. Иохельсоном. Оба ученых обратили внимание на то, что основными носителями этих сказаний в Азии являются чукчи, и особенно ительмены и коряки, а в Америке тлинкиты, хайда и цимшиан и что между азиатским и американским фольклором о Вороне имеется значительное сходство. Эти наблюдения использовались В. Г. Богоразом и В. И. Иохельсоном для обоснования гипотезы о так называемом «эскимосском клине», якобы разорвавшем некогда единую цепь культур первобытных охотников и рыболовов — палеоазиатов и индейцев.

Несмотря на новейшие археологические и антропологические изыскания, открывшие древнюю протоэскимос-скую берингоморскую культуру и установившие антропологическую близость эскимосов с приморскими чукчами и коряками, фольклорные данные не позволяют отбросить представления старых ученых о древних исторических связях между палеоазиатами и северо-западными индейцами.

Гипотеза А. М. Золотарева о том, что «вороний» эпос был некогда главным мифом протоэскимосской культуры, вытесненным затем мифом о Седне и другими аналогичными сказаниями, опровергается анализом фольклорных текстов.

Записанный от азиатских эскимосов рассказ о Вороне, находившемся в «сменном браке» с Орлом, точно совпадает с аналогичным чукотским рассказом и отражает особенности чукотских семейно-брачных отношений; бытующая у азиатских эскимосов версия о происхождении света точно совпадает с чукотской, а версия эскимосов Аляски — с «северной версией» индейцев Тихоокеанского побережья. Животные сказки, в которых фигурирует Ворон, у азиатских эскимосов почти полностью совпадают с чукотскими.

Чрезвычайно интересная и весьма архаическая (местами прямо напоминающая австралийские мифологические рассказы этиологического характера о странствовании тотемных предков) эскимосская легенда о происхождении острова Нунивак и о культурных деяниях Г. Ф. Дебец, Антропологические исследования в Камчатской области. — В работе М. Г. Левина «Этническая антропология и проблемы этногенеза народов Дальнего Востока» палеоазиаты чукотской группы связываются с «камчатским», а эскимосы — с «берингоморским» вариантами арктической расы. М. Г. Левин допускает существование в прошлом культурно-исторических связей между северо-западными индейцами и палеоазиатами при отсутствии специальной антропологической близости.

Ворона и Норки имеет прямую связь с мифами северозападных индейцев о Вороне и Норке.

В то же время аналогичные рассказы азиатских эскимосов о сотворении Вороном островов совпадают с чукотскими «вестями начала творения». Все это говорит о заимствованном характере эскимосских сказаний о Вороне, что совершенно не исключает наличия в этих сказаниях некоторых специфических мотивов эскимосского фольклора и отражения в сказаниях особенностей быта эскимосов.

К сказанному следует добавить, что фольклор чукчей и эскимосов в более поздней своей части (сказания бытового и героического характера) почти совпадает, отражая общность исторической жизни этих народов на более поздних этапах, и резко различается но характеру древнейшей мифологии, относящейся к периоду разобщенности этих групп в далеком прошлом.

Древнейшие мифы и сказки чукчей, в частности сказания о Вороне, имеют близкие параллели в фольклоре коряков и ительменов.

В палеоазиатском фольклоре Ворон почти никогда не изображается прибрежным жителем, он является на берег только для того, чтобы украсть или выпросить еду у приморских зверобоев. А людоеды калау и камаки, с которым враждует «вороний народ», в корякских сказаниях— прибрежные жители, обитающие, как эскимосы, в землянках.

Немногочисленные рассказы о Вороне у алеутов также, по-видимому, заимствованы у палеоазиатов. Большей частью это рассказы о сватовстве Ворона, содержащие потешные и скабрезные подробности.

В значительной мере такой же характер имеют сказания о Вороне в юкагирском фольклоре: в них прежде всего подчеркивается нечистоплотность Ворона. Вместе с тем юкагирам известны и некоторые архаические рассказы (с этиологическим финалом) о соперничестве в сватовстве между Вороном и куропаткой или чомгой, а также близкий к чукотскому фольклору миф о продал-бливании куропаткой в небесной тверди отверстия, сквозь которое на землю проник свет.

Рассказы о Вороне стоят особняком в фольклоре юкагиров; это, вероятно, свидетельствует о том, что и юкагирские варианты в какай-то мере зависят от чукотско-корякских17. Таким образом, невольно складывается убеждение, что ядро «вороньего» эпоса на азиатской стороне сложилось у северо-восточных палеоазиатов еще прежде, чем они вступили в тесный контакт с теми этническими группами, с которыми соседствуют в настоящее время.

И. С. Вдовин склонен считать, что предки палеоазиатов чукотской группы (т. е. ительменов, коряков и чукчей) были не морскими зверобоями, а охотниками за диким оленем и рыболовами в глубине Чукотского полуострова и Камчатки. Эта точка зрения подтверждается фольклорными данными: охота за диким оленем и рыболовство нашли отражение именно в сказаниях о Вороне, который, как уже отмечалось выше, даже противопоставляется прибрежным жителям. Сближение и этническое смешение чукчей (и в гораздо меньшей степени коряков), перешедших к морской охоте, с эскимосами отразились в более поздних пластах чукотско-эскимосского фольклора.

Заслуживает внимания, тот факт, что в чукотском фольклоре, где удельный вес сказаний о Вороне в общем невелик, сохранились древнейшие мифы о Вороне — культурном герое; анекдоты же о Вороне-плуте у чукчей менее популярны и порой носят черты позднего заимствования от коряков. У коряков, так же как и у ительменов, в меньшей степени смешавшихся с эскимосами, «вороньи» мифы не застыли в своей древдейшей форме (как у чукчей), но получили дальнейшее развитие.

Все это лишний раз подчеркивает палеоазиатские корни сказаний о Вороне, уходящие в эпоху, когда палеоазиаты чукотской группы не были еще разделены на «приморских» и «олен-ных» и составляли более или менее однородную массу охотников за диким оленем и рыболовов. К этому отдаленному времени, можно предположить, относится и их историческое общение с родственными по культуре северо-западными индейцами.

Однако, по мнению Б. О. Долгих, следы мифов о Вороне у нганасан (возможно, самодизированных юкагиров), одна из фратрий которых считает Ворона предком, допускают предположение о том, что сказания о Вороне — древнейший общепалеоазиатский цикл. И. С. Вдовин, Расселение народностей Северо-Востока Азии

Во второй половине XVII и первой половине XVIII вв. И. С. Вдо вин, Из истории общественного строя чукчей.—М. Г. Левин в работе «Этническая антропология…» принимает во внимание аргументацию И. С. Вдовина, но вносит в его концепцию некоторые поправки.

По мнению М. Г. Левина, «древний до-оленеводческий хозяйственный быт чукчей и коряков, равно как и ительменов, характеризовался сочетанием сухопутной охоты, морского промысла и рыболовства при отсутствии резкой специализации в хозяйстве», а «область первоначального расселения… лежала в северной части Охотского побережья, охватывая прибрежные районы как на материке, так и на Камчатке» (стр. 301).

Ворон у различных народностей имеет свое прозвище. У чукчей это Куркыль (звукоподражательное), у ительменов — Кутк, у коряков — Куйкиняку («Большой Ворон»), а также Чичиняку («Большой Дед») и Тенанто-мган («Творец»). Из многочисленных прозвищ Ворона у северо-западных индейцев должны быть отмечены такие, как «Тот, чьему голосу послушны», «Настоящий вождь», «Великий выдумщик» и «Прожорливый».

Если домашнее задание на тему: " Фольклор коренных народностей Северо-Восточной Азии и северо-западного побережья Северной АмерикиШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.