«Фелица» как подлинное глубокое новаторство



«Фелица» (первоначальное полное название ее «Ода к премудрой Киргиз-Кайсацкой царевне Фелице, написанная некоторым мурзою, издавна проживающим в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге. Переведена с арабского языка 1782 года») написана с установкой на обычную хвалебную оду. По своей внешней форме она представ­ляет собой с точки зрения новизны словно бы даже шаг назад от «Стихов на рождение…»: написана ямбом, традиционными для тор­жественной оды десятистишными строфами. Однако на самом деле «Фелица» являет собой художественный синтез еще более широкого порядка, образец подлинного глубокого новаторства.

Название Екатерины Фелицей (латинское felicitas — счастье) подсказано одним из ее собственных литературных произведе­ний — сказкой, написанной для ее маленького внука, будущего Александра I. Киевского царевича Хлора похищает киргизский хан, который приказывает ему отыскать редкий цветок — «розу без шипов». По пути царевича зазывает к себе мурза Лентяг, пытающийся соблазнами роскоши отклонить его от трудного пред­приятия. Однако с помощью дочери хана Фелицы, которая дает в путеводители Хлору своего сына Рассудок, Хлор достигает кру­той каменистой горы, взобравшись с великим трудом на вершину ее, он и обретает там искомую «розу без шипов», т. е. доброде­тель. Использованием этой немудреной аллегории Державин и начинает свою оду.

Условно-аллегорическими образами детской сказочки подме­няются традиционные образы канонического зачина оды — вос­хождение на Парнас, обращение к музам. Самый портрет Фелицы-Екатерины дан в совершенно новой манере, принципиально отличавшейся от традиционно-хвалебной одописи.

Державин, зная в эту пору Екатерину только по «слуху» («слух йдет о твоих поступках»), искренно верил, что она и на самом деле является той, за кого все время стремилась себя вы­дать,— просвещенной «матерью отечества», неустанно трудя­щейся на благо своих подданных, свято соблюдающей законы. И вот взамен торжественно-тяжелого, давно заштамповавшегося в руках «подносителей похвальных од» образа «земной богини» поэт с воодушевлением и небывалым дотоле поэтическим мастер­ством изобразил Екатерину в лице деятельной, умной и простой «Киргиз-Кайсацкой царевны», «не подражающей» своим ленивым и изнеженным мурзам. Противопоставление «добродетельному» образу Фелицы контрастного образа порочного «мурзы» прово­дится через все стихотворение. Это обусловливает исключитель­ное жанровое своеобразие «Фелицы». Хвалебная ода в честь императрицы оказывалась в то же время резкой политической са­тирой — памфлетом против ряда лиц ее ближайшего окружения. В поэзии русского классицизма XVIII в. с самого начала опреде­лились две противоположные тенденции: «высокая», приподы­мающая действительность, одическая — ломоносовская и сатири­ческая — кантемировская. В творчестве одного и того же пи­сателя подчас имелись обе эти тенденции. Сам же Ломоносов писал, как мы знаем, не только оды, но подчас и остро сатириче­ские произведения. Еще более резкий пример — литературная деятельность Сумарокова, автора не только од и трагедий, но и комедий, сатирических басен, «Хора ко превратному свету» и др.

Однако если одическое и сатирическое начала и находили свое параллельное выражение в рамках творчества одного и того же писателя, то они были строжайшим образом изолированы друг от друга в жанровом отношении. Торжественная ода должна была только восхвалять, прославлять; сатира — только обличать. В «Фелице» Державина неизбежная односторонность каждого из этих начал, порознь взятых, сглаживается, стирается. Это делает стихотворение Державина гораздо полножизненнее, ибо, по спра­ведливым словам Белинского, соединение «патетического эле­мента с комическим… есть не что иное, как умение представлять жизнь в ее истине». И знаменательно для всего хода развития русской литературы, что в одном и том же 1782 г. появились два произведения двух крупнейших русских писателей XVIII в., в ко­торых сатирический элемент и элемент патетический оказались слитыми воедино,— «Фелица» Державина и «Недоросль» Фонви­зина, где злонравным Простаковым и Скотининым противопо­ставлены Правдины и Стародумы. Причем особенно значительны в этом отношении смелость и новаторство Державина, который слил патетическое и комическое в рамках торжественной оды, создав произведение, совершенно небывалое дотоле в литературе. Еще резче, чем в стихах «На рождение в Севере порфирородного отрока», меняется в «Фелице» и поза певца в отношении пред­мета его воспевания. Ломоносов подписывал свои оды импера­трицам — «всеподданнейший раб». Отношение Державина к Ека- терине-Фелице при всей почтительности не лишено в то же время, как видим, некоторой шутливой короткости, почти фамильярности.

Противопоставляемый Фелице образ мурзы на протяжении стихов характерно двоится. В сатирических местах оды — это не­кий собирательный образ, включающий в себя порочные черты всех высмеиваемых здесь поэтом екатерининских вельмож; в из­вестной степени вводит Державин, вообще склонный к автоиро­нии, в этот круг и самого себя. В высоких патетических местах — это лирическое авторское «я», опять-таки наделяемое в какой-то мере конкретными автобиографическими чертами. Появление в «Фелице» этого авторского «я» — живой, конкретной личности поэта, было фактом огромного художественного и историко-лите­ратурного значения. Хвалебные оды Ломоносова также начина­ются подчас от первого лица: «Не Пинд ли под ногами зрю? |] Я слышу чистых сестр музыку. || Пермесеким жаром я горю. || Теку поспешно к оных лику». Однако то «я», о котором здесь говорится, представляет собой не столько индивидуальную личность, сколько некий условный образ отвлеченного «певца» вообще, образ, который является неизменным атрибутом любой оды любого поэта. С подобным же явлением сталкиваемся мы в сатирах — другом (наряду с одами) наиболее распространен­ном и значительном жанре нашей поэзии XVIII в.

Разница между одами и сатирами состоит лишь в том, что в одах певец все время играет на одной единственной струне — «священного восторга», в сатирах же звучит также одна един­ственная, но негодующе-обличительная струна. Столь же «одно­струнными» были и любовные песенки сумароковской школы — жанр, который с точки зрения современников считался вообще полузаконным и уже во всяком случае сомнительным. В «Фелице» Державина, взамен этого условного «я», появляется под­линная, живая личность человека-поэта. Поэт здесь не только восторгается, но и гневается; восхваляет и одновременно хулит, обличает, лукаво иронизирует. Причем в высшей степени важно, что эта личность несет на себе и несомненные черты националь­ного своеобразия, народности. Пушкин отзывался о баснях Кры­лова, что они отражают в себе некую «отличительную черту в наших нравах» — «веселое лукавство ума, насмешливость и жи­вописный способ выражаться». Из-под условно-«татарского» обличья «мурзы» впервые эта «отличительная черта» про­ступает в державинской оде к Фелице. В соответствии с новым характером произведения находится и его «забавный русский слог», как определяет его сам Державин,— легкая, простая, шут­ливо-разговорная речь, прямо противоположная пышно изукра­шенному, приподнятому стилю од Ломоносова. Начиная со стихов «На рождение в Севере порфирородного отрока» и в особен­ности с «Фелицы», Державин ломает рамки традиционных жан­ровых категорий. В противоположность однопланным родам и видам, канонизированным в поэтике классицизма, поэт создает сложные и полножизненные жанровые образования, зачиная но­вые традиции, предваряя в этом отношении не только «пестрые главы» пушкинского «Евгения Онегина» или в высшей степени сложный жанр его же «Медного всадника», но и тон многих про­изведений Маяковского.

Державин совершил подлинный литературный переворот. Многие писатели-современники, в особенности литературная мо­лодежь, восторженно приветствовали автора «Фелицы» за то, что он проложил «на Парнас» «путь непротоптанный и новый», сумел «вознесть себя» среди всех остальных поэтов «простотой». «Оды, наполненные именами баснословных богов, наскучили и служат пищею мышам и крысам; «Фелица» написана совсем иным слогом, как прежде такого рода стихотворения писались»,— читаем в одной анонимной журнальной статье 1784 г. Наоборот, литературные «старики» резко напали на оду Держа­вина. Однако это не помешало ее колоссальному успеху: «У каж­дого читать по-русски умеющего очутилась она в руках»,— свиде­тельствует современник. Наряду с «простотой» не меньшее литературное и общественное значение имела сатириче­ская окрашенность «Фелицы». Одой Державина, в качестве своего рода программного произведения (что не могло не польстить

Екатерине), княгиня Дашкова открыла первую книжку нового журнала «Собеседник любителей русского слова», в котором императрица начала принимать самое ближайшее участие, пы­таясь возобновить свою не удавшуюся ранее попытку руководить литературой. Однако наличие в «Фелице» острых сатирических мотивов словно бы разрешало доступ на страницы журнала сме­лой и прямой сатире. Этим, как мы знаем, и воспользовался ав­тор «Вопросов», Фонвизин. Недаром в другом своем произведе­нии, также напечатанном в «Собеседнике» «Челобитная Россий­ской Минерве от российских писателей», Фонвизин открыто стал на сторону Державина против оскорбленных им вельмож во главе с Вяземским, почитающих «словесные науки. . . не иначе как уголовным делом».

В дальнейшем «Фелица» сделалась одним из самых популяр­ных произведений нашей литературы XVIII в. Этот громадный успех наглядно доказывает, что ода Державина, которая произ­вела своего рода революцию в отношении поэтики Ломоносова, полностью отвечала основным литературно-общественным стрем­лениям и потребностям эпохи. В «Фелице» оказались объединен­ными два начала поэзии Державина: положительное, утверждаю­щее, и изобличающее, критическое. Воспевание мудрой монар­хини — Фелицы — составляет одну из центральных тем творчества Державина, которому и современники, и позднейшая критика так и присвоили прозвание «певца Фелицы». За «Фелицей» последовали стихотворения: «Благодарность Фелице», «Изо­бражение Фелицы», наконец, прославленная почти столь же, как «Фелица», ода «Видение мурзы» (начата в 1783 г., окончена только в 1790 г.). В «Видении мурзы» воспевание Екатерины снова перемежается с сатирическими выпадами против вельмож, которые возмутились нападками на них поэта в «Фелице» и в ответ выступили с обвинениями его — одни в «неприличной ле­сти», другие, наоборот, в недопустимой фамильярности по отно­шению к царице, «словом,— как иронически, в народно-погово­рочной форме резюмирует Державин,— тот хотел арбуза, а тот соленых огурцов». Всем этим недоброжелателям Державин отве­чает с сознанием своей правоты и чувством собственного досто­инства, напоминающими позднейшие знаменитые стансы Пуш­кина «Друзьям»:

Но пусть им здесь докажет муза,

Что я не из числа льстецов,

Что сердца моего товаров

За деньги я не продаю…

Искренность этих стихов мы не имеем оснований оспаривать. Последующая судьба темы Екатерины-Фелицы в творчестве Дер­жавина лучше всего доказывает это. В результате личного обще­ния с Екатериной он довольно скоро начал разочаровываться в том идеализированном образе, который себе создал, начал убеждаться, что отнюдь не все дела Екатерины «суть красоты», что она «управляла государством и самым правосудием более по политике или по своим видам, нежели по святой правде», как прямо подчеркивал он позднее в своих автобиографических «Записках». И вот тема «Фелицы» в его творчестве замирает. Присяжный «певец Фелицы», несмотря на прямые и недвусмыс­ленно заявляемые Екатериной ожидания от него новых хвалеб­ных стихов, не мог принудить себя писать в прежнем роде. «Не­сколько раз принимался, запираясь по неделе дома,— рассказы­вает сам он в тех же «Записках»,— но ничего написать не мог, не будучи возбужден каким-либо патриотическим славным под­вигом», и в другом месте поясняет: «не мог он воспламе­нить так своего духа, чтобы поддерживать свой высокий прежний идеал, когда вблизи увидел подлинник человеческий с великими слабостями». А еще одному личному секретарю Екате­рины, Храповицкому, призывавшему его продолжать писать хва­лебные оды последней, поэт резко отвечал: «Богов певец не будет никогда подлец».

О том, что Державин, действительно, не мог и не хотел вос­певать ложные достоинства и заслуги, лучше всего свидетель­ствует следующий факт. Вскоре после «Фелицы», по настояниям издателя «Собеседника любителей российского слова» княгини Дашковой, которая хотела «в угождение императрице сделать приветствие» в журнале князю Потемкину, Державин вынужден был написать ему хвалебную оду: «Ода великому боярину и воеводе Решемыслу, написанная подражанием Оды к Фелице в 1783 году» (Решемысл — персонаж из другой сказки Екате­рины — «О царевиче Февее»), Однако Державин поступил весьма «лукаво». В образе Решемысла он рисует свой идеал истинного вельможи, наделяя его такими чертами, которых у Потемкина за­ведомо не было и которые прямо противоположны его порокам, высмеянным в «Фелице». Больше того, в последней строфе Дер­жавин достаточно открыто это подчеркивает.

Таким образом, к стихотворению дается необходимый для его понимания ключ; хвалебная ода благодаря этому превращается почти в сатиру.

Правда, положение «политика и царедворца», рожденного к тому же «под жезлом», под «железным скиптром самодержав­ства», заставляло подчас Державина идти столь неприятным ему путем подлаживания и лести. С едкой горечью, окрашенной вме­сте с тем в тона высокого гражданского негодования, сам он признается в этом в одном из стихотворных посланий к тому же Храповицкому, который назвал его в своих стихах «державным орлом». Оспаривая это название, Державин продолжает:

А по-твоему коль станет,    Где чертог найду я правды? —

Ты мне путы развяжи;         Где увижу солнце в тьме? —

Где свободно гром мой грянет.     Покажи мне те ограды

Ты мне небо покажи;          Хоть близ трона в вышине.

Где я в поприще пущуся     Чтоб где правду допущали

И препон бы не имел?        И любили бы ее.

Страха связанным цепями  Должны мы всегда стараться,

И рожденным под жезлом, Чтобы сильным угождать,

Можно ль орлими крылами           Их любимцам поклоняться,

К солнцу нам парить умом?           Словом, взглядом их ласкать.

И хотя б и возлетали:          Раб и похвалить не может,

Чувствуем ярмо свое.          Он лишь может только льстить.

Но даже и льстя, Державин умел не быть «рабом». Наиболее охотно воспеваемыми Державиным современниками, которых он выдвигал в качестве образца истинных достоинств и подлинного героизма, оказывались по преимуществу люди, находившиеся в опале: знаменитый екатерининский полководец Румянцев, под­вергнувшийся гонениям Потемкина и отстраненный им от дел; уволенный одно время при Павле I в отставку и сосланный под присмотр полиции в свое имение Суворов.

Правда, новое отношение Державина к Екатерине проявля­лось лишь в том, что он перестал писать ей хвалебные оды. Но и теперь — ив этом яркий пример той «пестрой смеси мыслей», о которой писал Чернышевский,— это не помешало ему прида­вать исключительно важное значение его прежним «дифирам­бам» Фелице. В воспевании Екатерины сам Державин (и здесь, конечно, сказывается его классово-историческая ограниченность) склонен был, опять-таки совершенно искренно, усматривать свое наиболее верное право на бессмертие (см. стихотворение «Мой истукан», 1794, и др.).

Если домашнее задание на тему: " «Фелица» как подлинное глубокое новаторствоШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.