Драма «Коммуна в сте­пях»



Следующая драма Н. Кулиша — «Коммуна в сте­пях» — написана была сразу после «97» и продолжала первую пьесу как идейно, так и тематически.

Если героями «97» выступали те рядовые бойцы, ко­торые сражались за советскую власть, мужественно от­воевывали правду новой жизни, то во второй пьесе мо­лодого драматурга действовали уже герои социалисти­ческих преобразований, первые запевалы новых форм хозяйствования. В каждой из этих пьес воссоздавался определенный исторический период с присущими ему со­циальными процессами, противоречиями и конфликтами.

История, рассказанная в пьесе «Коммуна в степях», казалось бы, и не сложна, но очень содержательна и поучительна. Вернулся в родные края ярый собственник, кулак Вишневой, и захотелось ему снова почувствовать себя хозяином нажитого на батрацком поту хутора, мельницы, хозяином озера и других богатств, что пере­шли в собственность коммуны имени Коминтерна. Огля­делся, поразмыслил бывший богатей и начал исподтиш­ка, украдкой подрывную работу. Уговорил яровчанских «хозяев» во главе с ловким и умным кулаком Ахтительным сорганизоваться в «липовый» трудовой коллектив имени товарища Посунько — того самого секретаря рай­исполкома, по чьему распоряжению кулацкой шайке на­резали земли, отняв у коммунаров, и отдали в аренду мельницу.

Что же руководило Вишневым и Ахтительным в их махинациях? Желание под фальшивой вывеской приспо­собиться к советским условиям? «Невыгодно теперь быть кулаком — прибыли от этого никакой», — говорит Ахти- тельный. Однако этим не ограничивались кулацкие при­тязания. Кулаки пытались развалить, обескровить, лик­видировать самую коммуну, видя в ней воплощение нового общественного и государственного устройства, ма­териализованную идею социализма. Так, кстати говоря, и понимали суть кулацких происков наиболее сознатель­ные коммунары.

Однако этим никак не исчерпывается проблематика драмы, насыщенной глубокими философскими размыш­лениями и страстной публицистикой. Пьеса содержит не­мало и других важных мотивов. Тут и разоблачение ку­лацких обманщиков, и осуждение людей нестойких, вроде бывшего батрака Марко, который поддался на враже­скую провокацию, и сокрушительное разоблачение того, что потом пропагандировалось как «врастание кулака в социализм»; и поэтическое утверждение идей дружбы народов; и воспевание эпохи механизации в образе одер­жимого изобретателя Якова, и показ закономерности полного краха кулацких надежд.

Драматург не просто нарисовал картину борьбы ком­мунистов с организаторами кулацкого «трудового кол­лектива», но и указал на социально-политические при­чины этого исторического поединка. В этом смысле весьма красноречивой предстает встреча председателя коммуны Лавро с Вишневым как-то ночью.

«Подошел Лавро, суровый и молчаливый. Вгляделся. Стал. Не стронулся с места и Вишневой. Один другого молча выпытывают, взором ощупывают, меряются.

Лавро (громко). Здорово, раз ты пришло — про­шлое!

Вишневой (тихо). Здоров и ты — теперешнее!

Лавро. Все вчерашний день ищешь?

Вишневой. Жду завтрашнего. Недолго ждать оста­лось, как по-твоему?

Л а в р о. До третьих петухов.

Вишневой. А тогда наконец-то вы исчезнете?

Лавро. Исчезнет тот, кто в ночь приходит.

Вишневой (иным, искренним голосом). Скажи, Лавро, неужто ты все еще в коммуну веришь?

Лавро. А ты и теперь не веришь?.. И время, и жизнь, и дело наше (посмотрел на часы) еще только начинаются. А тебе пора прятаться, уже светает».

Лавро говорит о рассвете как явлении природы, а имеет в виду, конечно, и рассвет новой жизни. Тут от­четливо ощущается подтекст, второй план диалога. Впро­чем, так же строятся и авторские ремарки, вроде опи­сания поведения Вишневого: «Тогда сел Вишневой и растирать стал руки над скупым костром», дескать, согревался чужим огнем, предвкушая грядущий упадок коммуны. Образным подтекстом пронизана вся пьеса, начиная с первых реплик сторожа коммуны деда Касья­на. Ночью, увидав Вишневого вблизи коммунаровской бахчи, Касьян сказал ему: «Так еще и подумал — сон-то какой поганый». И верно, все, что связано со злодей­скими делами кулака, выглядит скверным сном. Когда Вишневой спрашивает: «Чего ж это хаты такие темные да грустные?», мудрый дед отвечает: «Темно на них смотрите, вот и они темные». Показательны и дальнейшие их разговоры Вишневой жалуется на сердце, что «печет и горит». «С таким сердцем, что горит, сюда опасно при­ходить,— замечает Касьян. — Теперь лето, все сухое как порох, да еще к тому же ночь. (Ударяет колотушкой.) Вишневой, словно от пушечного выстрела, вздрогнул».

Полны образных намеков и слова других персона­жей. На подтексте основана и вся сцена торговли Муны с Вишневым, их разговор о золоте, деньгах, богатстве, имущественном превосходстве. Как много невысказан­ной, но ощутимой насмешки скрыто в словах цыгана Муны. «А убежишь ли за эти деньги, да еще сам от себя?» — спрашивает он у кулака, который пытался под­купить цыгана за золотые царские монеты.

Не только речь героев полна поэтической символики, но и различные предметы, упоминающиеся в пьесе,— как-то: часы, колотушка, золотые монеты, гудок — обла­дают символической окраской. Символизируют новое время коммунаров — часы у Лавро. Они продолжают идти и после того, как падали. Колотушка деда Касьяна напоминает людям, что бродят еще вокруг двуногие хищники, что негоже коммунарам усыплять свою бди­тельность. Гудок машины разносится по степи как пред­вестие будущей индустриальной эры. А золотые царские монеты в руках Вишневого как бы символизируют зло­вещий блеск старой собственнической жизни, когда за деньги все покупалось и все продавалось.

Композиционно по своим драматическим коллизиям «Коммуна в степях» построена прочно. Тут ничего лиш­него, все выглядит закономерным, необходимым. Кон­фликт развязывается достаточно напряженно и последо­вательно, поведение героев психологически обусловлено, характеры действующих лиц рельефно выписаны. Каж­дый обладает своим неповторимым, индивидуальным об­ликом. Правду говоря, отрицательные фигуры очерчены выразительнее, обстоятельнее и в их поведении, и в их речи. Так, то персонаж обрисован мужиком хитроватым, ловким, он старается держаться на европейский манер (примечательны хотя бы перекроенные им на свой лад французские словечки и выражения), а Вишневой, при всем своем остервенении, не лишен и человеческих черт. Душевно говорит он и о цветах, и о земле, о животных и этим в чем-то напоминает своего далекого родича по классу — такого же озверелого собственника Терентия Пузыря в известной драме И. Карпенко-Карого «Хозяин».

Среди положительных персонажей пьесы лучше всего выписан образ деда Касьяна. Автор, как мы уже мель­ком упоминали, наделил его красноречивыми внутрен­ними монологами, которые и самого героя хорошо харак­теризуют и вводят нас в гущу драматических событий. Герой твердо стоял на страже коммуны, на страже новой жизни, не забывал в то грозное время греметь своей ко­лотушкой, будить в людях тревогу за судьбу общего их дела, за судьбу коммуны. В этом дед Касьян продолжает и дополняет образ другого деда — Юхима из пьесы «97».

Со стороны языка, стиля «Коммуна в степях» пьеса самобытная, язык ее образен, афористичен, речь героев насыщена крылатыми народными выражениями, при­словьями и поговорками, содержательна и очень пла­стична не только в коротких репликах, но и в разверну­тых монологах, каких немало в этой драме. К монологам обращаются почти все действующие лица пьесы, и чаще всего дед Касьян, Лавро, бабка Лукия (чудесный моно­лог о красе хлеба), Вишневой и Ахтительный.

Правда, иной раз автор прибегает к излишним вуль­гаризмам, далеко не эстетическим выражениям. Этим особенно страдает «языковая партия» Мотри, девушки, что крутила роман с хозяйским сыном Максимом Ко­шарным. Неуместны и шутки пятнадцатилетнего подрост­ка Микиты о «цыганской республике».

«Коммуна в степях», так же как и «97», убедительно свидетельствует о положительных идеалах молодого драматурга, который искренне жаждал отразить рево­люционный пафос эпохи, раскрыть величие ленинских предначертаний. Если в пьесе «97» о В. И. Ленине гово­рится лишь однажды, то в новой драме имя и образ вождя революции проходят сквозной темой. Вокруг ле­нинской правды скрещивается оружие конфликтующих сторон. Ленин даже снится Химе — этой страстной ком­мунарке. Как душевно и взволнованно говорит в пьесе Хима о творце народного счастья Ильиче: «Ровно вышла я в степь. Зима и вьюга бьет. И словно смотрю я на дорогу. Смотрю, а по дороге сани — не сани, вроде челн плывет, засыпанный снегом. Что-то хорошее везут. А за челном товарищ Ленин, без шапки, и руки в карманы. А снег мотыльками его запорошил и ровно на лбу тает. Я думаю: холодно ж, а он усмехается — и к нам в ком­муну. .. Я и проснулась».

Не с этого ли эпизода пошла в украинской драма­тургии традиция вводить в действие незримый образ Ле­нина? Так, мы встречаемся с Лениным в драме И. Днеп­ровского «Любовь и дым»; подобную сцену находим в драматической поэме А. Левады и А. Малышко «Жи­вая легенда» («Арсенальцы»): израненному арсенальну видится, как на месте боя появляется живой Ленин…

«Коммуна в степях» широко разошлась по театрам нашей страны, ставилась на различных языках народов СССР. В Тбилиси осуществил постановку известный со­ветский режиссер Коте Марджанишвили, который, кста­ти сказать, в 1919 году работал в Киеве, помогая станов­лению советского украинского театра. После премьеры пьесы Марджанишвили послал автору приветственную телеграмму на грузинском языке: «Ваша «Коммуна в степях», ваша Николай Кулиш!», что означало: «Слава «Коммуне в степях», слава Миколе Кулишу!» По при­глашению грузинских друзей автор посетил Тбилиси и побывал на двадцать пятом представлении своей пьесы.

М. Кулиш не раз возвращался к «Коммуне в степях», добиваясь все большей ясности драматургического кон­фликта, динамичности действия, выразительности харак­теров героев. Письма драматурга свидетельствуют о том, что первые варианты пьесы значительно отличались от окончательной редакции драмы. Пьеса имела иные сю­жетные ходы, иных персонажей, не таким был финал. Вскоре после премьеры «97» (10 декабря 1924 года) М. Кулиш пишет И. Днепровскому: «Пока примащи­ваюсь к роману (речь идет о ненаписанном романе «Тро­фим Лемиш» — из жизни бывшего пастуха. — И. К-), то, наверное, напишу еще одну пьесу. Уже зашевелилась, уже ощущаю, как материал, который я насобирал, де­лается теплым и живым. Пьеса — «Коммуна в степи» или «Коммуна в логу».

История одной коммуны — вот и все. Шесть коротень­ких картин. Снова борьба и снова-таки финал: кулаки и бандиты поджигают коммуну, и она горит среди дикой степи. Типы уже имеются: дед Стукало, Красноармеец, что вернулся домой, «Охотник с ружьем» (разве не пере­кликается это с известным ленинским выражением «че­ловек с ружьем», что впоследствии станет темой ряда пьес? —  женщины, девчата, деды, кулаки, делегат съезда, трава курай, солома, мечты, «Отче наше», отец убивает сына молотом в кузне, наконец, ночь зимой, вьюга, Ленин идет степью (в воображении деда. Стука­ло), налет бандитов и… «коммуна горит».

В дальнейших письмах к И. Днепровскому Кулиш уточняет фабулу начатой им пьесы, которая во многом совпадает с тем, что было впервые показано на сцене. «Первое действие — заседание коммуны, разговор о те­кущих делах. Прием в коммуну цыгана. Споры и коле­бания кое-кого из членов коммуны. И сразу на сцену — делегация от кулаков с «совецкою бамагою» из уезда, чтобы коммуна вернула хуторам землицу в логу, пруд и разрушенную мельницу. Завязка. Коммуна шумит. Сверкают словесные мечи. Коммуна гонит прочь деле­гацию, отряжает в губернию своего посланца. Это первое действие. А другое, третье и до конца — борьба коммуны с кулацкими хуторами. Степь, глушь, полудикари. Будет сцена, где хуторяне появляются с попом, хоругвями, иконами. Святят поле. И как раз проходят межой мимо коммуны. Начинается драка. Одному проломили голову».

После завершения чернового варианта весной 1925 года, пьеса, согласно авторскому признанию, вы­глядела так: «Интрига имеется, даже интересная:

1) борьба коммуны с хуторами — главная линия собы­тий;

2) столкновение отца с сыном. Отец убивает сына;

3) Микишка любит Матренку, она любит Максима (сын середняка, которого отец и убивает за то, что пошел в коммуну);

4) Микишка ревнует;

5) Химка (коммунар­ка) любит Яшу (коммунара), а Яшка все думает про какую-то машину. Все эти линии переплетаются и обра­зуют узлы».

В окончательном варианте, опубликованном спустя несколько лет, мы не обнаружим уже некоторых из этих линий (хотя бы столкновений отца с сыном). Да и финал получился совсем иным — трагичным (убийство Химы Вишневым), но не пессимистичным.

В 1925 году, в начале харьковского периода своей жизни, М. Кулиш приступил к работе над пьесой «Так погиб Гуска». Это была у автора первая проба сил в жан­ре комедии. Сатирическое дарование проявилось у дра­матурга уже в юношеские годы (в 1908 году пятнадца­тилетним подростком М. Кулиш написал колючую эпиграмму на заведующую Олешковского приюта’ для бедняков и сирот, откуда тотчас же был выброшен).

Как и многие другие произведения драматурга, пьеса «Так погиб Гуска» неоднократно переделывалась и в за­конченном виде была в 1932—1933 годах переведена на русский язык П. Зенкевичем.

М. Кулиш обратился к теме мещанства, того самого закоренелого мещанства, роль которого в советском об­ществе писатель весьма и весьма преувеличивал. М. Ку­лишу казалось подчас, что якобы мещанские суховеи могут выветрить плодородную советскую почву, не дать социалистическим всходам подняться, могут загубить урожаи новой жизни. Недаром во многих пьесах драма­турга, особенно в произведениях сатирического жанра, действуют обыватели разных и калибров, и оттенков, воплощая роковые силы, противостоящие революции. Мы встречаем их не только в комедии «Так погиб Гуска», но и в пьесах «Хулий Хурина», «Зона» («Тупик»), «На­родный Малахий», «Мина Мазайло» и других. Николай Кулиш так был напуган угрозой мещанства, что подчас и сам в оценках социальных явлений окружающей жизни подпадал под мещанские влияния.

К счастью, работая над первой своей комедией, дра­матург не был еще в плену ошибочных воззрений и под­ходил к мещанству — и старому и новому — с жгучей ненавистью и презрением, но без всякого перед ним страха. И пусть в пьесе «Так погиб Гуска» перспектива исторического движения не очень-то ясна, пускай еще обывательскому сорняку не противостоят буйные ростки новой жизни, все же основная тенденция произведения — здоровая, прогрессивная. В пьесе недвусмысленно осмеи­ваются осколки старого мира в разных его модифика­циях — от бывшего царского чиновника Савватия Са­вельевича Гуски до эсера националистического толка Пьера Кирпатенко (в русском варианте Кондратенко). Гуска и его многолюдный выводок обрели в пьесе столь убийственную характеристику, что она не оставляет ни­каких сомнений, каково отношение автора к его героям. Он их люто ненавидит.

Всей «гусиной стае» мерещится еще жизнь дореволю­ционная, старые связи, отношения и старые порядки. Христя даже поклялась молчать, пока «не минет» рево­люция. Все новое ошарашивает этих махровых обывате­лей. И надеются они, что прошумят вихри революции, а прошлое, тихая, благоуханная прежняя их жизнь вновь восторжествует на земле. Мечты этих Гусок подогревает Пьер Кирпатенко — теоретик мимикрии. Его девиз — по­ловчее приспособиться к революционной обстановке, к советскому образу жизни. И он советует Гуске разукрасить квартиру плакатами, портретами Карла Марк­са, красными флагами, чтобы продемонстрировать свою мнимую революционность. Образцом для Кирпатенко и ему подобных приспособленцев являлись обыватели Кияшки, которые даже на кошку Мурку и на клетку с ка­нарейкой напялили красные банты.

Гуски верили снам и сонникам, их богом был Брюс, апостольскими заветами — разные знамения и предска­зания. Образ жизни Гусок полиостью определялся их мировоззрением, идеологией людишек, которые свято верили в силу мещанства, незаметных «серых мышек», которые, размножаясь, могут преобразиться в страшную многомиллионную силу, способную «подточить социа­лизм». Махровые обыватели, они просверливают дырки в стенах собственного дома, чтобы подглядывать за сво­им квартирантом. Он — скромный сотрудник «Грамчека» (чрезвычайной комиссии по ликвидации неграмотности), а они его считают агентом «Гранчека» (от французского слова «гран» — великий).

Нелепое жизнеповедение огромной семьи Гусок вы­глядит вполне достоверным — и то, как они музицируют, прячась за плотно закрытыми окнами, как тайком поют «Боже, царя храни», как ссорятся и мирятся, любят и ревнуют, вспоминают о прошлом, мечтают о будущем, как охотно верят всяческим антибольшевистским небы­лицам и сплетням, воспринимая реальные события как нечто страшное и роковое.

Хотя драматургическое повествование ведется авто­ром с саркастической издевкой, зачастую в гротесковой, буффонной форме, однако самые странные, причудливые события предстают в пьесе вполне реалистичными. По­этому-то без какого-либо внутреннего сопротивления и воспринимается центральный эпизод комедии, когда Гуски по предложению Кирпатенко переправляются на безлюдный остров, где они и рассчитывают прожить в «золотой тиши», в абсолютном покое, в стороне от ре­волюционных бурь, бушевавших по всей стране. (Эта сцена несколько напоминает основную сюжетную линию в комедии И. Ильфа и Е. Петрова «Остров мира», напи­санной значительно позднее.) В болезненном воображении Гуски и Кирпатенко остров, где они поселились.

рисуется как «восставший против большевиков Крон­штадт». Непрошеные гости этого острова настолько утра­тили реальную почву под ногами, настолько уверовали в свое спасение от революции, так фантастически нелепо себя вели, что простым рыбакам показались людьми не­нормальными или сильно опьяневшими. Рыбаки и забра­ли их с острова с собой…

Комедийность пьесы проявляется и в ее речевой сти­хии, языке ярком и необычайно характерном. Сентимен­тально-мещанский строй речи у патриархальной Секлетеи Семеновны Гуски. Няня Ивдя словечки любит ласка­тельные, уменьшительные, обороты речи округлые, часто обращается к словарю духовно-церковному. Речь пусто­мели Кирпатенко слагается из традиционной интелли­гентской фразеологии, язык его книжный, полон ложной красивости, псевдонаучных фраз и выражений («дерево науки», «свобода в золотом челне» и т. д.). Гуска — весь в прошлом, отсюда и присущие ему словесные краски. Речь его сугубо бытовая, домашняя, если даже не ку­хонная («Жизнь как котик-коток — мур, мур, мур… Аро­матная жизнь — рождество, кутья, колбасы» и т. д.).

Не будет преувеличением, если скажу, что ценность комедии Н. Кулиша в исключительном богатстве ее соч­ного и красочного языка.

Нескрываемое презрение к героям — отвратительным экспонатам мещанской кунсткамеры — пронизывает каж­дую строчку комедии «Так погиб Гуска», написанной мастерски, свежо, изобретательно. Однако в веселом смехе ироничного автора отчетливо слышались и минор­ные ноты, а это свидетельствовало о некоторой его рас­терянности, пессимистических настроениях.

Если домашнее задание на тему: " Драма «Коммуна в сте­пях»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.