«Димитрий Самозванец»



По мере нарастания оппозиционности Сумарокова российскому самодержавию и в особенности самовластию Екатерины II, осуждение царей-тиранов в его трагедиях все усиливается. Вносит он смелые политические намеки и в переработанные им в конце 60-х годов прежние его трагедии «Хорев» и «Димиза» (при сличении их с ранними ре­дакциями намеки эти становятся особенно очевидными). Этим, вероятно, и объясняется неоднократно и злобно подчеркиваемая Екатериной II неприязнь ее к Сумарокову. В последние годы жизни Сумарокова в его творчестве возникает новая и исключи­тельно политически острая тема — законность и необходимость борьбы с тираном путем восстания «народа» против «недостой­ного диадимы самодержца», «изверга на троне». Во весь рост эта тема ставится в его предпоследней трагедии «Димитрий Само­званец», пользовавшейся особенно длительной популярностью и продолжавшей быть, по свидетельству современников, «народной любимицей» даже в 20-е годы XIX в., т. е. в период, непосред­ственно предшествовавший появлению пушкинского «Бориса Годунова».

Одной из характерных особенностей сумароковских трагедий является то, что в большинстве из них повторяется эпизод «бунта» — восстания против царя. Настойчивое введение- этого эпизода, несомненно, подсказывалось Сумарокову современной ему русской действительностью с ее почти непрерывными двор­цовыми переворотами и все усиливавшимися выступлениями крестьян против помещиков. Сумароков написал и несколько исто­рических работ; причем и тут внимание его привлекали «бунты» и народные восстания (две статьи о «стрелецких бунтах»; опуб­ликованная им в 1774 г. в самый разгар пугачевского восстания «Сокращенная повесть о Стеньке Разине»). Но особенно значи­тельную политическую весомость тема восстания приобретает в «Димитрии Самозванце», где она составляет внутреннюю ос­нову всего сюжета, даже отодвигая в сторону любовную фабулу. Это делает «Димитрия Самозванца» первым образцом русской политической трагедии.

Примечательна и та довольно значительная роль, которая от­водится и в фабуле, и в развязке «Димитрия Самозванца» народу. Народ и здесь остается в основном вне действия трагедии, непо­средственно развертывающегося перед зрителями на сцене. Последнее погірежнему распределено между каноническими персо­нажами трагедии (царь, князья, бояре). Но в речах этих персо­нажей все время фигурирует слово «народ». Больше того, в тра­гедии не только рассказывается о нарастающем народном недо­вольстве — «шуме площади», но в последнем, пятом действии — в прямое нарушение традиций классицизма — «шум» этот про­рывается и на сцену. Открывается действие тем, что самозванец с ужасом слышит звук набата. По окончании монолога само­званца является начальник стражи с сообщением, что вспыхнуло восстание. В «явлении последнем» «народ» проникает на самую сцену. Правда, и здесь ему отведена роль всего лишь статиста: он только «присутствует» при развязке, которая по прежнему проис­ходит между каноническими героями: царем, князем Галицким, боярином Шуйским и его дочерью. Однако самое появление бун­тующего «народа» (правда, еще лишь в традиционном виде «воинов») на сцене, прямые обращения к нему со стороны «ге­роев»— все это было несомненным и немалым новшеством; в «народе» сумароковского «Димитрия Самозванца» — слабый зародыш и отдаленное предшествие пушкинского народа «Бориса Годунова».

Постановка новой острой политической темы заставила Сума­рокова искать и новых литературных образцов, находящихся вне рамок поэтики классицизма. Мы знаем, что уже в эпистоле о сти­хотворстве Сумароков с уважением упоминал Шекспира, хотя й сопровождал это упоминание оговоркой об его «непросвещен­ности». В примечании к данному стиху эпистолы он также пишет, что в произведениях Шекспира «и очень худого и чрезвычайно хорошего очень много». Мало того, одновременно с написанием эпистолы (в том же 1748 г.) и сейчас же после своей первой тра­гедии «Хорев» Сумароков дает русскую переработку одной из самых замечательных пьес Шекспира — «Гамлет». В 1750 г. «Гамлет» был представлен на «императорском театре в Санкт - Петербурге». Это было первое появление Шекспира на русской сцене. Правда, от шекспировского подлинника в «Гамлете» Сума­рокова почти ничего не осталось: в соответствии со своими взгля­дами на Шекспира Сумароков делает попытку «просветить» его, т. е. перевести шекспировскую пьесу на язык драматургии клас­сицизма.

Тем не менее, уже одно привлечение Шекспира в качестве литературного источника является фактом знаменательным.

Что касается «Димитрия Самозванца», то сам Сумароков склонен был смотреть на него как на пьесу нового, «шекспиров­ского» типа, заявляя в одном из частных писем, что эта его но­вая трагедия «покажет России Шекспира». Обращение Сумаро­кова в поисках образцов к реалистической драматургии Шекспира представляет несомненный интерес. Однако выйти в «Димитрии Самозванце» за пределы классицизма, создать историко-полити- ческую трагедию как реалистическое произведение Сумароков по условиям того времени не мог. На построении центрального образа трагедии, Димитрия, с особенной наглядностью выступает метод изображения человеческих характеров, типичный для дра­матургии классицизма. Живой человек подменяется абстрактной схемой, воплощением лишь какого-нибудь одного психического свойства. Все персонажи трагедии делятся на добродетельных и злодеев; в обрисовке их отсутствуют оттенки, автор «работает» исключительно на контрастах, на белом и черном.

Такой метод изображения тесно связан с дидактическими функциями, присущими драматургии классицизма. «Буде выведен злодей, брегись прельщати им людей, то разума противно цели»; наоборот, изображая добродетельного героя, «без слабости его представь», — формулирует эти требования к писателю-«клас- сику» один из последних представителей драматургии русского классицизма XVIII в. Николев. В силу тех же дидактических целей в развязке пьесы добродетель обязательно должна была торжествовать над пороком. Сумароков вначале отступал было от этого. Его первые трагедии «Хорев», «Синав и Трувор» конча­ются трагически: самоубийством добродетельных героев. Однако все последующие неизменно заканчиваются по моралистическому рецепту, требовавшему, говоря ироническими словами Пушкина, чтоб «при конце последней части всегда наказан был порок, добру достойный был венок».

В обрисовке Димитрия Самозванца психологическая одно­сторонность, упрощенность доходит до крайнего предела. Дими­трий Самозванец — предельно обобщенный образ «изверга на троне». Один из наиболее знаменитых в истории тиранов, Не­рон, поджег Рим, чтобы полюбоваться зрелищем пожара; другой, еще более «классический» тиран, Калигула, сожалел, что у рим­лян не одна голова, дабы он мог разом отрубить ее. В Димитрии Самозванце Сумарокова соединены и Калигулами Нерон. Как и последний, Димитрий мечтает о грандиозном поджоге: «Зажег бы град я весь; и град бы воспылал, || И огнь во пламени до облак воссылал». Словами, напоминающими только что приведенное изречение Калигулы, заканчивает Димитрий, убивая себя, траге­дию: «Ступай, душа, во ад и буди вечно плеина! || Ах, есть ли бы со мной погибла вся вселенна!». В результате, в лице Димитрия перед нами не живой человек, а, так сказать, химическая формула тиранства: «Я к ужасу привык, злодейством разъярен. |j Напол­нен варварством и кровью обагрен»,— заявляет он сам о себе (не лишено интереса, что именно эти два стиха были подписаны позд­нее под тенденциозно-официальным портретом Пугачева).

В речах, с одной стороны, самого Димитрия, с другой — до­бродетельных персонажей трагедии, Георгия и Пармена, высту­пают и две противоположные политические концепции. Георгий — рупор идей самого Сумарокова — убежденный монархист («само­державие — России лучша доля»); подобно противникам «за­тейки верховников», Георгий прямо заявляет, что «самодержав­ство» гораздо предпочтительнее аристократической олигархии: «Нещастна та страна, где множество вельмож... Благополучна нам моиаршеска держава». Но «благополучна» она лишь в том случае, когда на престоле сидит «добрый царь», который видит свою славу в «пользе отечества», который не посягает на «есте­ственное право» — свободу и имущество своих подданных. Сума­роков идет здесь настолько далеко, что устами Пармена выска­зывает даже мысль, что в монархе важны именно добрые дела, а не царская «порода»: «Когда владети нет достоинства его. || Во случае таком порода ничего». И виновен Димитрий не в том, что он самозванец, а в том, что он тиран. «Когда б не царствовал в России ты злонравно, || Димитрий ты иль нет, сие народу равно», — заявляет Димитрию Пармен. Ту же мысль развивает он и в разговоре с Шуйским.

Декларациям Георгия и Пармена о том, что истинной «долж­ностью» царя является «устройство» «всенародного блаженства», Димитрий противопоставляет свою «тиранскую» «философию»:

  • Блаженство завсегда весьма народу вредно:
  • Богат быть должен царь, а государство бедно.
  • Ликуй, монарх, и все под ним подданство стонь!
  • Всегда способняе к труду нежирный конь,
  • Смиряемый бичом и частою ездою
  • И управляемый крепчайшею уздою.

Для полноты характеристики «Димитрия Самозванца» сле­дует отметить, что Сумароковым введена в него и патриотиче­ская тема, развиваемая на историческом материале. Димитрий — не только «враг общества», но «враг всей стране», презирающий и ненавидящий Россию и русский народ, выдающий его с голо­вой польским панам и римскому папе.

Если домашнее задание на тему: " «Димитрий Самозванец»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.