Державин и классицизм



Некоторые последующие критики, приверженцы романтизма, и Державина склонны были провозгласить романтиком. Против этого решительно вы­ступил Белинский: «Жуковский по преимуществу романтик так, как Державин по преимуществу классик, во внутреннем значении этих слов. Как северное сияние, роскошны и великолепны картины природы у Державина, но также и внешни и холодны, как север­ное сияние… В изображениях природы у Державина вы не услы­шите прозябания дольней лозы».

Творчество Державина развивалось на основе литературной деятельности Ломоносова и Сумарокова и, следовательно, шло в русле нашего классицизма. Но в то же время в творчестве

Державина имеются и бесспорные элементы романтизма и вместе с тем, что еще важнее, возникает то, чего не было у его предше­ственников,— элементы «поэзии действительности». Ломоносов и Сумароков по своему творческому методу рационалисты, соз­дающие в своих стихах некую умопостигаемую действительность. Державин, который и сам, наряду с «умом», прямо объявляет своим поэтическим руководителем чувство, «сердце человечье»,— сенсуалист. В своих стихах он отражает ту действительность, ко­торая дана в непосредственном чувственном опыте.

В представлении писателей-«классиков» «высокая природа», которую можно и следовало вводить в сферу лирической и эпи­ческой поэзии, резко отличалась от природы «низкой», которую включать в эту сферу считалось абсолютно недопустимым. Дер­жавин, для которого, по словам Белинского, «никакой предмет не казался низким», смело нарушил этот основной закон классицизма: «дерзнул, вопреки всем понятиям того времени о благородной и украшенной природе в искусстве, говорить о зайцах, о голодных волках, о медведях, о русском мужике и его добрых щах и пиве, назвать зиму седою чародейкой, ко­торая машет косматым рукавом». Включение Держа­виным в свои стихи «прозаических подробностей» очень ценил в нем и Пушкин.

Действительность в теории и практике классицизма расчле­нена по категориям «высокого» и «низкого», «возвышенного» и «смешного» и, соответственно этому, распределена по строго диф­ференцированным жанровым делениям, языковым «штилям» и т. п., представляющим собой в целом стройную иерархическую систему литературных форм. Над утверждением в русской лите­ратуре этой системы особенно много потрудились Ломоносов с его четким разграничением «трех штилей» и Сумароков — в от­ношении создания жанровой иерархии. Поэзия Державина по са­мому своему существу представляет во многом явное разрушение ломоносовско-сумароковской системы. Мы уже видели это в от­ношении жанров. «Высокое» содержание торжественной оды из­лагается Державиным в форме анакреонтической песни («Стихи на рождение в Севере порфирородного отрока»); хвалебная ода сочетается с сатирой («Фелица») или вовсе превращается в са­тиру («Вельможа») включает в себя элементы басни и т. д. То же самое имеем в отношении образной системы Державина, его поэтических троп — метафор и т. п. На протяжении одной и той же оды Державина находим такие строки, как «Небесные прошу я силы, || Да их простря сафирны крылы», и тут же, почти ря­дом: «И сажей не марают рож». В своей «Риторике» Ломоносов, говоря о метафорах, замечает: «К вещам высоким и важным не­пристойно переносить речений от вещей низких и подлых; напри­мер: небо плюет непристойно сказать вместо дождь идет». Дер­жавин опрокидывает это правило. В его стихах мы неоднократно встречаем такие «опрощенные» образы, как: «И смерть к нам смотрит чрез забор». А в одном из его стихотворений об осени го­ворится в таких натуралистических тонах, перед которыми ломо­носовский пример: «небо плюет» выглядит совершенно невинной вещью: осень, «подняв пред нами юбку, дожди, как реки, прудит».

Такое же смешение «высокого» и «низкого» характеризует и язык Державина. Уже Гоголь отмечал, что если разъять «ана­томическим ножом» слог Державина,— увидишь «необыкновен­ное соединение самых высоких слов с самыми низкими и про­стыми», при этом столь этнографически-экзотичными, что их не сыщешь подчас ни в одном словаре. Это наблюдение Гоголя полностью подтверждается лингвистическим анализом, вскрывающим в языке Державина причудливую смесь церковно­славянского элемента с народным. Специально занимавшийся изу­чением языка Державина редактор академического издания его сочинений Я- Грот указывает: «Часто церковнославянское слово является у Державина в народной форме и, наоборот, народное облечено в форму церковнославянскую». Этим объясняется и из­вестный резкий отзыв о языке и слоге Державина, сделанный Пушкиным в 1825 г. в письме к Дельвигу. Но при всей полемически-заостренной резкости этого отзыва Пушкин прямо называет Державина «гением». Действительно, Державин был гениальным поэтом. Языковой хаос Тредиаковского был вы­ражением той хаотической разладицы и неустройства, которые господствовали в языке нашей литературы до Ломоносова. Язы­ковой и жанровый «хаос» Державина возникает в результате раз­рушения им того порядка и строя, которые утвердили в языке и литературе Ломоносов и Сумароков. Этот порядок и строй при всей исторической плодотворности литературного дела Ломоно­сова и Сумарокова был, однако, осуществлен в ограниченных рамках поэтики классицизма. Снятие этих ограничений в свою очередь было исторически прогрессивным. Однако, разломав рамки жанровой и языковой иерархии классицизма, Державин не смог дать новый, более высокий художественный синтез, поднять наше литературное развитие на качественно новую ступень. В этом от­ношении он только подготовлял путь Пушкину. В ряде моментов подготовлял он пути и непосредственных предшественников Пуш­кина — Жуковского и Батюшкова. Именно под пером Держа­вина впервые по-настоящему возникает у нас то, что составляет душу и жизнь лирической поэзии,— лирическое «я», личность поэта. Мало того, Державин не ограничивается отражением вну­треннего мира поэта — будущая линия Жуковского. С еще боль­шей силой выразительности живописует он и внешний мир — бу­дущая линия Батюшкова. Пишет он, напоминая в этом отноше­нии автора «Недоросля», прямо «с натуры». «Часто заставал я его стоявшим неподвижно против окна и устремившим глаза свои к небу»,— рассказывает в своих мемуарах поэт И. И. Дмит­риев. «Что вы думаете?» — однажды спросил я. — «Любуюсь ве­черними облаками»,—отвечал он. И через некоторое время после того вышли стихи, в которых он впервые назвал облака краезлатыми. В другой раз заметил я, что он за обедом смотрит на раз­варную щуку и что-то шепчет; спрашиваю тому причину. «А вот я думаю,— сказал он,— что если бы случилось мне приглашать в стихах кого-нибудь к обеду, то при исчислении блюд, какими хозяин намерен подчивать, можно бы сказать, что будет и щука с голубым пером». И мы через год или два услышали этот стих». Но все это еще не дает права считать, что в существе своего поэтического метода Державин — реалист. Художник-реалист от отдельных ощущений и восприятий восходит к широким типиче­ским обобщениям действительности. Изумительная живописность державинских стихов, при несомненной реалистичности детали, при всей свежести красок, художественной яркости отдельных цветных пятен и мазков, никак еще не слагается в подлинно реа­листическую картину действительности. В стихах Державина изо­бражение бытия чаще всего сводится к тщательному выписыва­нию быта, живописуемого с «фламандской» красочностью и пе­стротой, но, за исключением отдельных немногих стихотворений, не подымается на высоту подлинного художественного обобще­ния, при котором частное, временное, случайное приобретает ши­рокое типическое значение. Стихи Державина настолько прикре­плены, можно сказать, прикованы к месту и времени, конкрет­ной обстановке, вещам, бытовым деталям, что без специальных объяснений бывают подчас и просто непонятны. Державин и сам остро чувствовал это. Недаром сам же поэт составил к ним по­дробнейшие автокомментарии.

На истинного поэта Державин смотрел, как на служителя «правды», провозвестника «истины»: «Долг поэта в мир правду вещать». Обычно, говоря о взглядах Державина на поэзию и ее значение, цитируют широко известные афористические строки Державина, обращенные им в «Фелице» к Екатерине: «Поэзия тебе любезна, || Приятна, сладостна, полезна, || Как летом вкус­ный лимонад». Однако неправильно, как это всегда делалось, видеть в этих строках выражение отношения к поэзии самого Державина. Здесь ведь прямо сказано: «Тебе любезна»,— т. е. речь идет о хорошо известном современникам снисходительно- пренебрежительном отношении к поэзии самой Екатерины. В по­этическом самосознании Державина мы находим следы совсем иного — и очень высокого — представления о роли и назначении поэта, представления, прямо приближающегося подчас к «Про­року» Пушкина. Так, в своем «Памятнике» — стихотворении, подсказанном знаменитой одой Горация, но разработанном вполне самостоятельно и явившемся в свою очередь непосредствен­ным литературным источником «Памятника» Пушкина,— Дер­жавин в одну из основных заслуг вменял себе то, что он вещал «истину царям». В замечательном стихотворении «Лебедь» Дер­жавин гордо рисует картину своей посмертной славы среди мно­гочисленных населяющих Россию народов в чертах, прямо ведущих нас к тому же пушкинскому «Памятнику». Сходен и гума­низм, которым ярко окрашены соответствующие строки обоих поэтов. Однако, приноравливаясь к вкусам и требованиям Ека­терины, Державин вынужден был облекать ту истину, которую он провозглашал парям, в специально «улыбательную» форму — «Истину царям с улыбкой говорить». Последняя строка связана рифмой с другой, ей предшествующей: «О добродетелях Фелицы возгласить». Провозглашение добродетелей Фелицы, хотя бы и в сниженном «забавном русском слоге», по самому своему зада­нию слишком близко примыкало к заданиям «классической» оды. Державин порой смело опрокидывал, как мы видели, ка­ноны ломоносовской «Риторики». Это не мешало, однако, его поэзии во многом еще оставаться риторичной Равным образом самое вещание им «истин» еще не далеко ушло от традиционной дидактики Замечательные по живописной. точности и верности натуре картины природы, даваемые Державиным, зачастую явля­лись для самого поэта лишь поводом к последующей прямоли­нейно-дидактической аллегории, превращающей «приятное» в «по­лезное» (см., например, его стихотворения «Облако», «Павлин»). Свойственные Державину риторичность, дидактизм, стремление сочетать в поэзии «приятное» с «полезным», «удовольствие» с «поучением» — все это продолжает связывать Державина с на­правлением русского классицизма.

Но в то же время из всех наших поэтов-«классиков» XVIII в. Державин является не только наиболее «беззаконным», но и наиболее самобытным Оригинальность, самобытность Державина столь несомненна, что она дала Белинскому законное право по­ставить вопрос о народности (в смысле национальной самобыт­ности) державинского творчества В период раннего увлечения стихами Державина Белинский допускал в этом вопросе даже некоторое преувеличение (см его высказывания в «Литератур­ных мечтаниях») Но в своей основной статье о Державине (1843) Белинский правильно подчеркивает в его поэзии «черты народности, столь неожиданные и тем более поразительные в то время» Державин, как и многие его современники, живо интересовался русским народным творчеством, известным ему и непосредственно и в особенности в литературных обработ­ках Чулкова, Попова, Левшина и др. На образах и мотивах, за­имствованных из русских сказок былин, он прямо строит ряд своих произведений: оперу — «театральное представление с музы­кой в пяти действиях» — «Добрыня» (1804), обширный (больше 200 стихов) «романс» «Царь-девица» (1812) Однако народность этих произведений носит условно-литературный характер. Черты подлинной народности Державина проявляются не в них, а рас­сеяны по всему его творчеству, сказываясь в многочисленных и действительно народных элементах его языка, в описаниях рус­ской природы, картинах русской жизни, проявляясь, по словам Белинского, «в сгибе ума русского, в русском образе взгляда на нощи», свойственным его сатирическим и шутливым «одам» (по поводу одной такой оды, «На счастье», Белинский писал, что в ней «виден русский ум, русский юмор, слышится русская речь».

Но как далеко ни шел Державин по пути преодоления поэ­тики классицизма, все же его творчество во многом продолжало оставаться органически близким «классической» эстетике и теории. 15 последние годы жизни Державин написал теоретический трак­тат «Рассуждение о лирической поэзии или ободе» (1811—1815), в котором и сам стремится установить теснейшую преемственную связь между своим творчеством и почти вековым развитием рус­ской оды. Но опираясь в качестве признанных образцов на тео­рию и практику русского классицизма, Державин взамен рассу­дочного восторга поэтов-одописцев подчеркнуто выдвигает на первое место принцип вдохновения. Ода «не есть, как некоторые думают, одно подражание природе, но и вдохновение оной… Она пе наука, но огнь, жар, чувство»,— заявляет Державин.

Классицизм в творчестве Державина не только расшатывался изнутри, но на него накладывался ряд чужеродных черт. Державин издавна увлекался западноевропейскими «поэтами природы» и предромантиками (Клопшток, Юнг). В 90-е годы ог­ромное впечатление произвели на него так называемые «Песни Оссиана». Это сказалось на ряде его стихов, в частности на зна­менитой оде «Водопад». Несомненно и известное воздействие на «сельские» мотивы Державина сентиментальной поэзии Карам­зина. С другой стороны, усиленная разработка Державиным в конце XVIII — начале XIX в. анакреонтических мотивов подво­дит в этом отношении его творчество почти вплотную к «легкой» поэзии Батюшкова.

Литературная позиция Державина в последние годы его жизни двойственна. С одной стороны, он является «живым па­мятником» XVIII в., одним из устоев «классицизма»: основывает вместе с адмиралом Шишковым литературное общество «Беседу любителей русского слова», явившуюся оплотом литературного «староверия». С другой стороны, Державин явно сочувствует новым литературным веяниям: в противоположность всем своим литературным единомышленникам «стоит горой» за Карамзина (даже начинает писать оперу на сюжет одной из его повестей). Эта двойственность вполне соответствует историко-литературной роли державинекого творчества, завершающего развитие всей нашей поэзии XVIII в. и вместе с тем, по глубоко верным словам Белин­ского, зажигающего «блестящую зарю новой русской поэзии».

Не случайно свою лиру «старик Державин» завещает такому яркому представителю русской поэзии, как Жуковский:

  • Тебе в наследие, Жуковской,
  • Я ветху лиру отдаю,
  • А я над бездной гроба скользкой
  • Уж преклоня чело стою.

В этих словах, набросанных Державиным в последние годы его жизни, сказывается еще одна прекрасная его черта: благоже­лательность к молодежи, идущей ему на смену, душевная щед­рость к своим поэтическим наследникам, неугасимая и бескорыст­ная любовь к родной литературе. Еще ярче проявляется эта черта в знаменитом рассказе Пушкина о чтении им на лицейском экзамене в присутствии Державина своих «Воспоминаний в Цар­ском Селе». «Благословение» сходящим в гроб Державиным отрока Пушкина и в сознании самого Пушкина, и в глазах современников явилось своего рода символическим актом: де­монстрацией нерушимости поэтического предания, установле­нием живой связи времен — литературного прошлого и лите­ратурного будущего: XVIII века и великой классической рус­ской литературы.

Разрушив строй и лад языковой и жанровой иерархии класси­цизма, Державин расчистил дорогу тому новому и высшему ху­дожественному строю, который явило собой творчество Пушкина. Резко отталкиваясь от Державина (вспомним отзыв о нем Пуш­кина в письме к Дельвигу), Пушкин вместе с тем глубочайшим образом связан с ним теснейшей исторической преемственностью. Лучше всего эту связь указал и сформулировал тот же Белин­ский, заметив в своих пушкинских статьях, что Державин — это не во время родившийся Пушкин, а Пушкин — во время родив­шийся Державин.

Если домашнее задание на тему: " Державин и классицизмШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.