Бытовые вопросы клуба «Стойло Пегаса»



Разгульный быт литературного клуба имажинистов «Стойло Пегаса» на короткое время опутал морально надломленного поэта. Душевную боль, разочарование в жизни несло Есенину ощущение обреченности «та­инственного мира» патриархальной деревни. Не разгля­дев в начальную пору нэпа созидательных тенденций, ростков нового в пореволюционной России, поэт, отвер­гнув литературно-эстетические установки имажини­стов, подхватил ошибочные положения общественно-политической части их программы. Из-под его пера выходят такие вещи, как «Волчья гибель», «Исповедь хулигана», цикл стихотворений «Москва кабацкая». Но и в этих, казалось бы, предельно пессимистических строках, густо замешанных на поэтике и стилистике гнилой атмосферы воровского притона, анархического бунтарства, светится луч надежды. Есенин все-таки отнюдь не ограничивался оплакиванием патриархаль­ной жизни, истолковывая революцию как неизбежное наступление города на деревню. Крушение прежних иллюзий он не воспринимает как личную трагедию. Даже в самом драматичном цикле «Москва кабацкая» слышится голос человека, кровно связанного со своей страной. Одно из мрачнейших по колориту стихотворений «Снова пьют здесь, дерутся и плачут...» не случай­но завершается словами о судьбах России: «Ты, Рассея моя... Рас...сея, Азиатская сторона!» Поэта, в отличие от его временных попутчиков, никогда не покидала вера в возрождение народной Руси.

Чувство это укрепила длительная поездка в Европу и Америку (1922—1923 гг.), воочию увиденный капи­талистический рай. Очерк «Железный Миргород», пись­ма из-за границы — начало идейно-нравственного пе­релома. Техническая мощь и поразительная духовная нищета — вот что прежде всего бросилось в глаза Есе­нину. «...У нас есть душа, которую здесь сдали за нена­добностью в аренду под смердяковщину»,— читаем в одном из писем. В неоконченной пьесе «Страна него­дяев» есть такой емкий образ: «Вся Америка — жадная пасть».

У Есенина место традиционной для поэтов XIX в. «мировой скорби» занимает иное — драматиче­ская концепция современной цивилизации. В отличие от купринского «Молоха» или почти апокалиптического города-спрута Э. Верхарна, в отличие от Н. Клюева, С. Клычкова, гипертрофировавших печальные послед­ствия урбанистической культуры, есенинское представ­ление о противоречиях современной урбанистической культуры сложнее и трагичнее. И вместе с тем оно не лишено оптимизма: сохраняя чувство неразрывной свя­зи с природой, поэт одновременно деятельно милостив к ней. Мотив милосердного отношения к природе — из числа тех беспокойных и сокровенных мыслей художни­ка, которыми пронизаны его лучшие произведения. И это не случайно, ибо без них выглядели бы пустыми декларациями громкие слова о высшем назначении человека, о его праве и долге на земле. Цели и задачи, которые ставил Есенин, не отрицали индустриального прогресса, но осмыслялись неизмеримо диалектичнее и глобальнее. Художник исследует и запечатлевает связи между человеком и природой, вековым народным опытом и современной цивилизацией, между общей целью человечества и национальной судьбой. Есенин — поэт-мыслитель; именно он, по-своему, продолжает те­му двойничества, с такой остротой разработанную До­стоевским.

У Достоевского в одной и той же человеческой душе сочетались такие полярности, как добро и зло, Христос и Антихрист, кротость и высокомерие, наука и вера, святость и цинизм. Автор «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых» настолько изострил аналити­ческое искусство, что ему стали подвластны сферы подсознательного, освещение самых затаенных уголков психики того или иного человеческого индивида, неред­ко больного и изломанного.

Мимо гениальных открытий Достоевского не про­шли ни проза, ни поэзия XX в. Например, в творчестве зрелого Блока мы видим дальнейшее развитие темы двойничества, осложненной исканиями нравственно- философской мысли начала нашего столетия.

Исповедальный характер поэзии Есенина, откры­тость его легкоранимой души обусловили особую дове­рительность интонации в поэме «Черный человек» (1923—1925), где автор ведет предельно искренний, мучительно трудный диалог со своим двойником. Нрав­ственная борьба совести, борение темных и светлых начал, добра и зла, высокого и низкого — вот что движет сюжет. Трагизм коллизий усиливается ощуще­нием кризиса, может быть, катастрофы, если одолеет страшный мир Черного человека. Не лирическая, а по­вествовательная интонация, сурово-сдержанная, внеш­не спокойная, но внутренне напряженная, передает накал драматической схватки. Борьба и движение, пре­одоление темных наслоений души, того мира и того мифа, которые олицетворяет Черный человек,— основа и нерв поэмы.

Несмотря на решительный жест в финале, когда разъяренный поэт оружие слова меняет на рапирный выпад тростью, летящей «прямо к морде его, в перено­сицу», конфликт нельзя считать исчерпанным. Поэма эта, как и многие произведения с участием двойника, отличается «открытой» композицией: трость разбивает всего лишь зеркало. И все же ощущение катарсиса не оставляет места безнадежности: с такой силой и страстью обнажены черные помыслы и цинизм «пре­скверного гостя».

На протяжении нескольких веков в России, стране по преимуществу крестьянской, проблема «власти зем­ли» в ее социально-философском, этическом плане вол­новала не одно поколение писателей. Особенно остро она встала после отмены крепостного права, породив два направления в русской литературе. Одно — сфор­мировавшееся под влиянием идей и взглядов Л. Н. Толстого, «толстовское», с его духовной дра­мой, обусловленной углубленными нравственно-психологическими исканиями; другое — под влиянием творчества Г. Успенского — социально-публицисти­ческое.

На новом историческом рубеже, когда лицом к лицу встали Русь уходящая и Русь Советская, С. Есенин в своих поисках истины был ближе к толстовской тра­диции. Отсюда стремление поэта постичь новый облик страны в сопоставлении с иной социальной культу­рой — капиталистическим Западом и Америкой, углуб­ление психологического анализа при раскрытии слож­ных и противоречивых человеческих натур.

Трудные проблемы встали перед поэтом-граждани­ном: как развиваться современной цивилизации, како­ва судьба России, что в будущем ждет его Родину? Есенину не приходилось решать вопрос о поисках свое­го места в новой России, но формирование нового мироощущения происходило непросто, порой драматич­но. Есенин всецело на стороне новой жизни — Руси Советской, однако это не значило, что ему не жаль чего-то дорогого и близкого в уходящей Руси. До конца дней своих считал он себя поэтом «золотой бревенчатой избы».

В отличие от Маяковского Есенин не был склонен к категорическим выводам. Сомнения и колебания не оставляли его, пока громада наблюдений не переплав­лялась в ясное знание, а личный опыт не поверялся мнением народным. На этом пути к решению проблемы соотношения гуманизма и исторического прогресса, смысла истории большое значение имела длительная, почти двухлетняя поездка по Западной Европе и Аме­рике.

Четырехмесячное пребывание в США, жизнь в Нью-Йорке стали предметом развернутого анализа в очерке «Железный Миргород» (1923), на страницах которого Есенин рассказал о технических достижениях амери­канцев. Однако встреча с «железным Миргородом», где по словам поэта, «в страшной моде Господин доллар», приводит Есенина к важному итоговому заключению: «Только за границей я понял совершенно ясно, как велика заслуга русской революции, спасшей мир от безнадежного мещанства».

Именно за рубежом возникает у Есенина замысел «Черного человека». По словам жены поэта С. Тол­стой-Есениной, после посещения нью-йоркской биржи у Есенина сложилось такое впечатление: «Это не лю­ди,— это пауки в банке, это какие-то черные человеки».

Путешествие за границу, вырвавшее Есенина из полубогемной обстановки имажинистского «Стойла Пе­гаса», было целительным и важным для поэта-лирика не только потому, что способствовало сознательному проявлению высокого гражданского начала, но и пото­му, что помогло возникновению более диалектического представления о закономерностях современного про­гресса. Отныне в есенинском творчестве органичнее сопрягается «железное» и «живое»; признание идеи индустриализации способствовало изживанию иллюзий «мужицкого рая»:

  • Вместо дерева нужен камень,
  • Черепица, бетон и жесть.
  • Города создаются руками,
  • Как поступками — слава и честь.

По словам Есенина, после поездки по Европе и Аме­рике он «влюбился в коммунистическое строительство», ибо коммунизм — это «знамя вольности и светлого тру­да» («Письмо к женщине», 1924). В «Балладе о двад­цати шести» (1924) Есенин развивает этот образ, отме­чает то, чем особенно дорога ему новая общественная система:

Коммунизм — Знамя всех свобод.

Венчая эту мысль, возникает эпически-монумен­тальный, как бы отлитый в бронзе образ «коммуной вздыбленной Руси».

В самые интимные лирические стихи Есенина орга­нично входят строки высокого гражданского содержа­ния («Письмо к женщине», «Несказанное, синее, не­жное...», «Неуютная жидкая лунность...» и др.). Новое, выстраданное мировосприятие с особой силой раскры­вается в стихотворении «Неуютная жидкая лун­ность...».

Как поэт Есенин развивается стремительно. Но даже на этом фоне совершенно удивителен взлет его поэзии в заключительный период творчества — в 1923—1925 гг. «Русь уходящая», «Русь Советская», поэмы «Песнь о великом походе», «Анна Снегина», «Черный человек», незаконченная драма «Страна него­дяев», «Персидские мотивы» — таков далеко не полный перечень созданного им за это время.

Если домашнее задание на тему: " Бытовые вопросы клуба «Стойло Пегаса»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.