Борьба за национальный литературный язык



Доведя до конца преобразование русского стиха, начатое Тредиаковским, Ломоносов утвердил систему русского классического, стихо-литературного сложения Важнейшее культурно-историческое значение имела и упорная работа Ломоносова в деле развития национального русского литературного языка. Академические враги Ломоносова с возмущением называли его «чистым натуралистом в языке». Действительно, в своих филоло­гических работах Ломоносов совершенно выходит из рамок сред­невековых схоластических представлений, лежавших в основе прежних школьных пиитик и риторик, подходит к языку как ученый-естествоиспытатель, материалист, считающий, что объек­тивный мир, «подлинные вещи или действия» порождают «идеи», «представления в уме» и выражающие их слова, а не наоборот.

Понимает Ломоносов и громадное значение языка как необ­ходимого условия общественной жизни: «Блаженство рода чело­веческого коль много от слова зависит, всяк довольно усмотреть может. Собраться рассеянным народам в общежития, созидать грады, строить храмы и корабли, ополчаться против неприятеля и другие нужные, союзных сил требующие дела производить как бы возможно было, если бы они способа не имели сообщать свои мысли друг другу?». «Усовершенствование языка», «украшение российского слова» было особенно необходимо в то время в условиях формирующейся отечественной культуры.

Русский литературный язык почти всей первой половины XVIII в. еще отличался грамматической неупорядоченностью и чрезвычайной лексической пестротой. Наряду с варваризмами, проникшими в чрезмерном количестве в язык в первые десятиле­тия XVIII в., в нем сохранялись устарелые церковнославянские формы и выражения, бытовали многочисленные канцеляризмы — слова и обороты жаргона «приказных». Ломоносов поставил своей целью утвердить и укрепить национальную самостоятель­ность русского языка на широкой народной основе и вместе с тем сделать наш язык наивозможно более общепонятным, об­щедоступным. Главной движущей силой была для него непоко­лебимая уверенность в огромном «природном» богатстве и мощи родного слова: «Тончайшие философские воображения и рассуж­дения, многоразличные естественные свойства и перемены, бываю­щие в сем видимом строении мира и в человеческих обращениях, имеют у нас пристойные и вещь выражающие речи». И чем больше Ломоносов работал теоретически и практически в обла­сти «словесных наук», тем эта уверенность в замечательных свойствах и возможностях русского языка у него все возрастала. В посвятительном предисловии к своей «Риторике», вышедшей в свет в 1748 г., Ломоносов с гордостью заявляет, что русский язык по своему «природному изобилию, красоте и силе» «ни еди­ному европейскому языку не уступает». В подобном же по­святительном предисловии к «Российской грамматике», закончен­ной им семь лет спустя, в 1755 г., Ломоносов идет еще далее, смело выдвигая тезис не только о равенстве русского языка с другими европейскими, но и о превосходстве его над ними: «.. .язык Российский не токмо обширностию мест, где он господ­ствует, но купно и собственным своим пространством и доволь­ствием велик перед всеми в Европе. Невероятно сие пока­жется,— иронически добавляет Ломоносов,— иностранным и не­которым природным россиянам, которые больше к чужим языкам, нежели к своему, трудов прилагали». И дальше ярко и убедительно Ломоносов развивает свой тезис о могучем, все­объемлющем «пространстве» русского языка: «Карл Пятый, рим- ский император, говаривал, что ишпанским языком с- богом, французским с друзьями, немецким с иеприятельми, италиянским с женским полом говорить прилично. Но есть ли он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно. Ибо нашел бы в нем вели­колепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изоб­ражениях краткость греческого и латинского языка.

Правда, современная Ломоносову литературно-языковая прак­тика стояла в резком противоречии с подобными утверждениями. Но виной тому, как он правильно сознавал, был не сам язык, вернее — его «природные» возможности, а «недовольное искус­ство» тех, кто его употребляет. Привести язык в наивозможно большее «совершенство» и вместе с тем научить искусству пра­вильного языкового употребления и ставит Ломоносов задачей своих основополагающих трудов в области «словесных наук»: «Русской грамматики» и «Предисловия о пользе книг церковных в Российском языке», предпосланного собранию его сочинений в стихах и прозе 1757 г.

Ломоносов подчеркивает, что он «с малолетства спознал об­щий российский и славенский языки, а достигши совершенного возраста, с прилежанием прочел почти все древним славено- моравским языком сочиненные и в церкви употребительные книги. Сверх того, довольно знает все провинциальные диалекты здешней империи, также слова, употребляемые при дворе, между духовенством и простым народом, разумея при том польской и другие с российским сродные языки». Как видим, языковая прак­тика двора отнюдь не выдвигается здесь на первое место, как V Тредиаковского. Установить, упорядочить литературный язык Ломоносов стремится путем продуманного использования всех элементов языка, имеющих живое общенародное значение. Эти демократические тенденции Ломоносова вызывали резкий про­тест со стороны и Тредиаковского, и Сумарокова. «Он красотой зовет, что есть языку вред || Или ямщичий вздор, или мужицкий бред»,— возмущался Тредиаковский.

Равным образом Ломоносов не ставит литературный язык в зависимость от случайной языковой данности — речевого упо­требления сегодняшнего дня,— но прямо и решительно от нее от­талкивается, стремясь опереться на некую незыблемую общена­циональную «российскую и славенскую» языковую основу. Ломо­носов считает, что эта основа нашла отражение в «славенском» языке церковных книг.

«Славенский» язык, язык церковных книг, понятный грамот­ным людям во всей России, способствовал, по мнению Ломоно­сова, национальному языковому единству, воспрепятствовал рас­падению языка на ряд резко отличающихся друг от друга диа­лектов-наречий. Это сохранило и единство языка во времени, ибо «видим, что российский язык от владения Владимирова до нынешнего веку, больше семисот лет, Не столько отменился, чтобы старого разуметь не можно было».

По словам Пушкина, вполне следовавшего в этом отношении Ломоносову, «славенский» и русский разговорно-бытовой язык — с историко-стилистической точки зрения всего лишь два «наре­чия» одного «славяно-русского языка».

Считать книжное, «славенское» «наречие» нашим единственно законным литературным языком в послепетровскую эпоху зна­чило идти вспять, служить делу феодально-церковной реакции. Между тем вовсе отказаться от этого «наречия» значило отка­заться от почти всей нашей книжной культурной традиции. Исто­рическая задача заключалась не в этом, а в языковом синтезе, в сближении книжной речи и просторечия в один цельный обще­доступный язык новой, но вместе с тем не утратившей своей на­ционально-культурной традиции литературы. «Простонародное наречие, — замечал Пушкин,— необходимо должно было отде­литься от книжного, но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей». Начал производить это «сближение», устанавливать литератур­ный язык в русле именно этой языковой «стихии» Ломоносов.

Если домашнее задание на тему: " Борьба за национальный литературный языкШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.