Автобиографическая повесть Льюиса «Сладкий пирог для галок» — мнения и комментарии



Эта недавно написанная повесть, в которой Льюис, ставший сегодня автором с мировым именем, рассказывает об этапах своей жизни, воздерживаясь, однако, от строгой хронологической последовательности.

Наиболее подробно рассказано о детстве и юности героя — он же повествователь, он же сам Норман Льюис, родившийся в Уэльсе и валлиец по крови. В детстве Норман живет то в пригороде северного Лондона (Энфилде), где учится в средней школе, то в маленьком валлийском городке Кармартене, где живет его дед, большой фантазер, как и его дочери — тетки Нормана,— человек со странностями, что, кстати, типично для многих валлийцев. Льюис пишет: «Это был Уэльс. Валлийский Уэльс, застроенный уродливыми часовнями, известный своей страстью к припрятыванию денег и их накоплению, заунывным пением псалмов и вечным дождем. Холмы кругом кажутся заплатками на просторе полей, а из окон дома виднеются пасущиеся овцы — крошечные, как насекомые…»

В Уэльсе, куда его привозят погостить, мальчик сразу погружается в мир, похожий на фантастический сон, и общается с людьми, которых откровенно называет сумасшедшими. Тетушка Полли и тетушка Ли, тетушка Анни и тетушка Уильяме — если не сумасшедшие, то более чем «странные», о чем, в частности, говорит заведенный ими обычай приготовления сладкого пирога с глазурью специально для галок, живущих в саду и поедающих эти произведения кулинарного искусства полубезумных старых дев, как только те, изготовя пирог, открывают, приглашая их, окна кухни.

Когда читаешь об этих валлийских тетушках, вспоминаешь слова Льюиса о родственных, часто заведомо кровосмесительных браках, характерных для валлийцев, и о последствиях этих браков, вспоминаешь разговоры Льюиса в 70-х годах о нравах Уэльса. В семье деда все «странные» и все рождены не менее «странными» родителями.

«Таким, каков я сегодня, меня сделал Уэльс, жизнь в Уэльсе и среди валлийцев. По характеру и темпераменту я типичный валлиец… Мы морально неустойчивы: настоящему валлийцу ничего не стоит в момент аффекта совершить убийство. Валлиец прирожденный правонарушитель. К тому же ему свойственны самые противоестественные склонности… браки сплошь и рядом заключаются между кровными родственниками… Нравы там крайне распущенные».

Заунывное пение псалмов в домах и на улицах, ханжеская религиозность, строжайшее соблюдение церковных дней как-то уживаются с этой ненормальностью, даже представляют ее часть…

В первой части своей повести Льюис уделяет немало внимания быту и нравам тех людей, с которыми его связывает родство. Некоторые эпизоды здесь обладают большой познавательной силой. Так, сеансы модного на Западе в 20-х годах спиритизма рисуются подробно и чрезвычайно выпукло. Немалую роль здесь играет тот факт, что отец автора слыл медиумом и постоянно участвовал в сеансах общения с «миром иным».

Отец-медиум и мать, слывущая исцелительницей и ясновидящей, даже в эти детские годы не убеждают Льюиса ни в чем. Отношение его к этим сеансам недвусмысленно скептично. Мальчик растет очень вдумчивым и не поддается увлечению взрослых, хотя его родные видят в нем задатки будущего экстрасенса.

Льюис даже в намеренно документальной повести остается художником. В первой части книги большое место занимает замечательный образ учителя катехизиса, совмещающего эти функции с другими — практически противоположными. Старик Боулз, брат местного богача-помещика Миддлтона, страстный натуралист и знаток природы. Льюис отдает много внимания рисунку портрета этого замечательного человека, страстно любящего цветы, бабочек, рыб и животных. Натуралист по специальности, он живет природой и в природе. Целиком отдаваясь этой страсти (которую не назовешь хобби), он донашивает старую одежду брата, т. к. подумать о себе у него нет времени.

Его обожают дети и посещают его уроки катехизиса лишь из-за учителя, а когда курс окончен, начисто забывают даже самое слово «церковь», но не забывают любимого наставника. Читая о Боулзе, его деятельности, невинных чудачествах и великой преданности любимому делу, ощущаешь, что если назавтра забудешь о спиритах и их разговорах с ушедшими в мир иной, все, что рассказано о Боулзе, остается в памяти и как-то даже согревает читающего книгу Льюиса.

Тонкий стилист, с огромным уважением всегда относившийся к слову, Норман Льюис придает большое значение не только тому, о чем он пишет, но и тому, как.

Эта очевидная особенность его мастерства поразительно ясно проявляется в портрете Боулза.

Со второй части повести (в ее 4-й и 5-й главах) Льюис входит в круг тем, которые его всегда живо интересовали, тем более живо в 80-х годах, когда писалась его автобиографическая повесть. Это темы, которые дают возможность развернуть психологические портреты и показать личность в движении, притом на твердой основе хода истории, о которой он никогда не забывает. История для Льюиса — начало, формирующее (иногда, впрочем, и калечащее) людей. Она ломает их судьбы, зачеркивает «золотые мечты» их юности.

Склонность автора к изображению личных судеб и судеб истории ясно прослеживалась в таких романах Льюиса, как «Вулканы над нами» или «Зримая тьма». В автобиографической повести она выступает не менее явственно.

В своей новой повести Льюис-психолог умело и профессионально тонко прослеживает перемены в судьбах людей и последствия их, прослеживает на основе изображения хода событий за пределами той или другой личности. Писатель ограничивается лишь упоминанием, он не вдается в изображение причин и следствий того кризиса, который захватил на переходе к 30-м годам всю Западную Европу. Он довольствуется в данном случае лишь изображением того, как сдвиги, происходящие в судьбах стран и народов, отражаются на судьбах живущих в них людей.

А за этими наблюдениями сами собой выступают причины и следствия, о которых автор позволил себе умолчать.

…Меняется облик городов. Больших и малых. Деньги начинают становиться определяющей силой в поступках и действиях одних, управлять поведением других. Наступал кризис,— лаконично, как всегда, констатирует автор. И кризис этот определил судьбы людей, а в конечном итоге судьбы народов. Льюис подводит читателя к порогу второй мировой войны.

Тускнеет набожность. Даже в маленьких городках Уэльса. Другие заботы владеют людьми как в столице, так и на далекой периферии. Поведением и планами людей начинают всецело управлять деньги, и избегнуть этой зависимости никому не удается. Супер-универмаг предшествует супер-кино, а вдалеке уже складываются контуры супер-катастрофы…

Делец Бернштейн открывает супер-кино (подражая супер-магазину) и поглощает в нем сотни людей, которые прежде устремлялись в храмы и кичились своей наоож-ностью. Они не знали, кто такие были Борджиа, о которых обещали показать фильм, но тем не менее бросались на афиши, на которых красовались незнакомые имена героев незнакомых лент… Люди плыли по течению, определяемому модой. А за этим движением в неизвестное прятались глубокие сдвиги в общественном быту.

Местные красавицы, в детстве известные как Этель, Глэдис или Флоренс, стали именовать себя Эссмэ, Фебой или Дианой… Школьный товарищ героя повести Хейган стал Хагеном, на немецкий лад: в 20-х годах немецкое было в моде. «А Хейган был блестящим подражателем,— пишет Льюис,— только подражать издалека нелегко, и получалось, что его подражания никого не убеждали: «галстук был завязан верно, но голос фальшивил».

Вернувшийся в Энфилд подростком, герой оканчивает среднюю школу и ощущает, что с ее окончанием кончилось детство и город становится скучным. «Я жил,— пишет Норман,— в таком месте, где, как я убедился, ничего не случалось». И юноша спрашивает себя: «Действительно ли мы существуем, или то, что мы принимаем за существование, не что иное, как общая иллюзия, тянущаяся как сон низкого качества?»

Все это предшествовало надвигающейся тени войны. Но час ее еще не наступил.

Следующая часть повести «Сладкий пирог для галок» — наименее содержательная из всех. Льюис рассказывает о своем знакомстве с семьей испанского эмигранта Сервахаса и возникшем из этого знакомства браке с младшей дочерью главы дома Эрнестиной, ставшей первой женой Льюиса. Об Эрнестине идет речь почти до конца книги (последний эпизод, связанный с этим именем,— сообщение Эрнестины, не встречавшейся с автором в течение всех военных лет, о разрыве с ним и связи с крупным дельцом Гватемалы). Строить те или другие предположения в отношении того, насколько глубока была связь между Норманом и Эрнестиной, едва ли уместно, однако следует отметить, что о многом в своей личной жизни и здесь автором не сказано.

Красочен эпизод прибытия автора в Уэльс, когда повествующий был вызван на родину в связи со смертью деда, чтобы уладить далеко не простые отношения между родственниками, возникшими в результате смерти сначала его деда, а вскоре и отца. Это наиболее живой эпизод, в котором автор рассказывает о комических встречах столичной Эрнестины с провинциальными старыми девами Уэльса.

Новое оживление в тексте связано с описанием вступления Нормана Льюиса в британскую армию, в котором мелькают эпизоды из его биографии. Известно было по другим книгам Льюиса, что, будучи мобилизованным, он оказался в военной разведке британской армии в Алжире. В своей повести, написанной в наши дни, Н. Льюис рисует свое пребывание в управляемом французскими властями Алжире почти целиком в комедийном, почти водевильном стиле, причем персонажи этого водевиля — французские офицеры и наместники.

Стиль этот резко меняется, обрываясь, как только речь заходит о тех расправах с арабами, которые осуществляют французские наместники. Норман Льюис верен себе: как бы сдержан он ни был в своем повествовании, в котором сам фигурирует как действующее лицо событий, постоянно вспыхивающих на территории французского колониального государства, истинное положение вещей проступает наружу. И Норман уже в эти годы, завершавшие вторую мировую войну, занимает вполне определенную, хотя и осторожную позицию в отношении французов и отчетливо сочувствует арабам.

Часть 3-я больше, чем когда-либо в последующих произведениях Нормана Льюиса, лаконична в передаче политической обстановки, в которой находился автор в течение войны. Вместе с тем, когда речь идет об издевательствах местных (французских) правителей над местным населением, о колониалистских нравах, которые местное население должно было безропотно терпеть, он пишет так, как будто готовит материал для своей книги «Зримая тьма», изданной в условиях совсем иной эпохи.

Поражает другое: готовый всегда охотно говорить о своем творчестве, его задачах и содержании, Н. Льюис чрезвычайно сдержанно и сжато говорит о том же самом в «Пироге для галок». Хотелось бы заметить, что бросается в глаза, насколько изображение французов у власти в петеновский период в повести Льюиса походит на трактовку той же политики и тех же людей, осуществляющих ее, в романе П. Рида «Свободный француз» (1987), хотя ни один из авторов не мог еще прочесть написанное другим.

Только на стр. 211 — в эпилоге — Норман как бы вспоминает о том, что он писатель и журналист, и обращается к этой стороне — главной в своей деятельности. Писатель скороговоркой говорит о своих произведениях, перечисляя их в хронологическом порядке на трех страницах эпилога. Совершенно очевидно, что он не ставил перед собой задачу знакомить читающего ни со своим методом, ни со своими задачами романиста и публициста. Здесь, как и в освещении своей личной жизни, он намеренно сдержан и ставит точку там, где находит нужным оставить свои мысли и чувства при себе.

Если домашнее задание на тему: " Автобиографическая повесть Льюиса «Сладкий пирог для галок» — мнения и комментарииШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.