Анализ трагедий Пушкина



Характерная для верхушечного слоя русского реакционного дворянства космополитическая традиция приводила к бесплод­ным поискам «зависимости» пушкинской трагедии от образцов западноевропейской драматургии, в том числе и тех, которые были написаны позднее «Бориса Годунова».

Не были правильно поняты и не получили объективной оценки драматические произведения Пушкина и со стороны таких видных представителей декабристской литературы, как А. А. Бестужев, П. А. Катенин и В. К. Кюхельбекер. «Я ожи­дал большего от Годунова, — писал Бестужев в одном из писем 1831 года, — я ожидал чего-то, а прочел нечто. Хоть убей, я не нахожу тут ничего, кроме прекрасных отдельных картин, но без связи, без последствия».

Кюхельбекер в 1835 году говорил о «Борисе Годунове», что он «холоден, слишком отзывается подражанием Шекспиру и слишком чужд того самозабвения, без которого нет истинной поэзии». Катенин в 1852 году считал, что в «Борисе Году­нове»: «... целого все же нет... а драмы и в помине не бывало». В «Моцарте и Сальери» он отметил «сухость дей­ствия», а («Скупом рыцаре» и «Каменном госте» отозвался, что они «в удачно выбраны, и так же не кончены: нечего о них и говорить».

И лишь немногие из писавших при жизни Пушкина о «Бо­рисе Годунове» увидели в пушкинской трагедии явление исключительное и еще небывалое в русской литературе, впро­чем, не до конца понимая все значение новаторства Пушкина в области драматургии,

Выходившее в 1838—1841 годах первое посмертное собра­ние сочинений Пушкина вызвало ряд оценок пушкинских дра­матических произведений. В этих ранних суждениях о пуш­кинской драматургии отдельные драматические произведения поэта еще не объединялись общим понятием «драматургии Пушкина».

Великая заслуга в деле раскрытия для русского общества значения драматургического наследия Пушкина принадлежит Белинскому. Классические статьи Белинского о Пушкине, сохраняя свое огромное значение и для нашего времени, несут, однако, на себе некоторые особенности, обусловленные временем и характером общественно-политической борьбы той эпохи.

Оговорив в «Литературных мечтаниях» (1834), что он «ни­когда не кончил бы, если бы начал говорить» о «Евгении Оне­гине» и «Борисе Годунове», Белинский развернутый разбор пушкинской трагедии дал лишь в 1845 году в своих статьях о Пушкине (1843—1846), построенных на материалах завер­шенного к тому времени первого посмертного собрания сочи­нений Пушкина.

Особенности оценки Белинским исторической концепции, а в связи с этим и драматургической структуры «Бориса Годунова», были вызваны сложностью и противоречивостью развития исторических и эстетических воззрений самого Белинского и его взглядов в этот период на русскую историю вообще на древнерусскую историю в частности. Белинский считал, что древнерусская история «тем и, отличая от истории западноевропейских государств, что в ней преобладает чисто-эпический, или, скорее, квиетический характер, тогда как в тех преобладает характер чисто-драматический».

Именно в этом характере русской истории Белинский видел причины того, что в пушкинской трагедии, построенной на материале древнерусской истории, «почти нет никакого драматизма», что она «совсем не драма, а разве эпическая поэма г разговорной форме».

Переоценив размеры идеологического воздействия не только «Истории Государства Российского» на пушкинскую трагедию, но и самого Карамзина на Пушкина вообще, Ве­ликий увидел ключ к пониманию пушкинской трагедии лишь в «мучениях виновной совести» преступного царя и последую­щее вслед за ними «возмездия».

«От этого, — пишет Белинский, — Пушкинский Годунов является читателю то честным, то низким человеком, то героем, то трусом, то мудрым и добрым царем, то безумным злодеем, и нет другого ключа к этим противоречиям, кроме упреков виновной совести». Однако, продолжает Белинский, «если, с одной стороны, эта трагедия отличается большими недостатками то, с другой стороны, она же блистает и необыкновенными достоинствами. Первые выходят из ложности идеи, положений в основание драмы; вторые — из превосходного выполнения со стороны формы». «Тут русский дух, тут Рycью пахнет! — восклицает Белинский по поводу сцены „Ночь. Келья в Чудовом монастыре". — Ничья, никакая исто­рия России не даст такого ясного, живого созерцания духа русской жизни, как это простодушное, бесхитростное рассужде­ние отшельника».

В одиннадцатой, и последней, своей статье о Пушкине, на­печатанной в «Отечественных записках» в 1846 году, Белин­ский дал восторженную оценку циклу «Маленьких трагедий» и «Русалке», холодно отозвавшись о «Сценах из рыцарских времен». «Каменного гостя» Белинский называет «богатейшим, роскошнейшим алмазом» в «поэтическом венке» Пушкина: «Какая дивная гармония между идеею и формою, какой стих, прозрачный, мягкий и упругий, как волна, благозвучный, как музыка! Какая кисть, широкая, смелая, как будто небрежная! Какая антично-благородная простота стиля!». По поводу «Сцен из рыцарских времен» Белинский заметил, что «эти сцены не имеют достоинства глубокой идеи, которую поэт ско­рее бы мог найти в борьбе общин против феодалов <...> Впро­чем, в этих сценах есть превосходная песня (Жил на свете рыцарь бедный), в которой сказано больше, нежели во всей целости этих сцен».

В 1855 году, в связи с подготовкой нового собрания сочи­нений Пушкина, явившегося фактически первым изданием, пре­следовавшим определенные научно-критические цели, появи­лось исследование П. В. Анненкова «А. С. Пушкин. Мате­риалы для его биографии и оценки произведений». Эта работа вводила в научный обиход значительное количество не извест­ного до того времени материала, в том числе и о драматиче­ских произведениях Пушкина — «Борисе Годунове», «Малень­ких трагедиях», «Русалке» и «Сценах из рыцарских времен».

Статьи Чернышевского, появившиеся в разгар острейшей борьбы представителей революционной демократии с либераль­но-дворянской критикой, стремившейся видеть в Пушкине наиболее полное выражение художественного идеала «чистого ис­кусства», развивали основные положения статей Белинского и содержали ряд новых ценных суждений о драматических про­изведениях Пушкина.

Свою преемственность от Белинского Чернышевский под черкивает со всей определенностью: «Критика, о которой мы говорим (т. е. статьи Белинского о Пушкине, — Б. Г.), так полно и верно определила характер и значение деятельности Пушкина, что, по общему согласию, ее суждения до сих пор остаются справедливыми и совершенно удовлетворительными». Вслед за Белинским Чернышевский считает, что «„Борис Годунов" действительно не занял того места в истории рус­ского литературного или сценического развития, какое пред­назначал ему Пушкин». Последнее обстоятельство Чернышев­ский объясняет тем, что пушкинская трагедия является «повто­рением характеров и взглядов, высказанных Карамзиным», что «исторические произведения Пушкина сильны общею психоло­гическою верностью характеров, но не тем, чтобы Пушкин про­зревал в изображаемых событиях глубокий внутренний инте­рес», вследствие того, что «Пушкин по преимуществу поэт- художник, не поэт-мыслитель; то есть существенный смысл его произведений — художественная их красота».

Не останавливаясь специально на «Маленьких трагедиях», Чернышевский ставит общий вопрос об их социальной значи­мости: «Как бы ни были прекрасны в художественном отноше­нии „Каменный гость", „Галуб", „Моцарт и Сальери", „Ску­пой рыцарь" и проч., но можно ли сказать о них, что  „они имеют огромное общественное значение, служа представи­телями впервые пробудившегося общественного самосознания"? Что „они имели счастие, подобно «Онегину», быть первыми национально-художественными произведениями"? Что „они имели огромное значение для общества"?». Отвечает на все эти вопросы Чернышевский так: «„Каменный гость", „Галуб" и другие посмертные произведения Пушкина не могут подле­жать упреку в эстетических недостатках, которыми страждет „Годунов"; но все они, за исключением „Медного всадника", имеют мало живой связи с обществом, потому и остались бес­плодны для общества и литературы».

Эта суровая оценка общественной значимости почти всех драматических произведений Пушкина имела в устах Чернышевского определенный политический смысл в условиях обо­стрений социально-политической борьбы того времени, когда революционные демократы выдвинули формулу «гоголевского период русской литературы». «Великое дело свое, — писал Чернышевский, — ввести в русскую литературу поэзию, как прекрасно художественную форму, Пушкин совершил вполне, и,  поэзию, как форму, русское общество могло уже идти далее искать в этой форме содержания. Тогда началась для русской литературы новая эпоха, первыми представителями ко­торой или Лермонтов и, особенно, Гоголь».

Это внимание к общественно-значимому и социально-острому содержанию вызвало со стороны Чернышевского признание исключительной ценности за пушкинскими «Сценами из ры­царски: времен», которые, по его мнению, должны быть по­ставлен не только не ниже, а, может быть, и выше «Бориса Годунов». Незаконченную «Русалку» за ее народный характер Чернышевский ценил как одно «из превосходнейших произве­дений поэзии Пушкина», которое «едва ли не должно в художественном отношении (не по содержанию, не по мысли, а по эстетическим достоинствам исполнения) поставить наравне с „Медным всадником" и „Каменным гостем", выше и „Цы­ган", и "Братьев-разбойников", и „Полтавы"».

Утверждение гоголевского периода в развитии русской ли­тератур никоим образом не свидетельствовало о недооценке великий русскими революционно-демократическими критиками значения творчества Пушкина и для истории и для современ­ности. Напротив. «Говоря о значении Пушкина в истории раз­вития шей литературы и общества, — писал Чернышевский, — должно смотреть не на то, до какой степени выразились в его произведениях различные стремления, встречаемые на других ступени развития общества, а принимать в соображение настоятельнешую потребность и тогдашнего и даже нынешнего вре­мени — потребность литературных и гуманных интересов во­обще. В этом отношении значение Пушкина неизмеримо велико. Через что разлилось литературное образование на десятки тысяч идей, между тем как до него литературные интересы занимали немногих. Он первый возвел у нас литературу в до­стоинство национального дела, между тем как прежде она была, по удачному заглавию одного из старинных журналов, „Прият­ным и полезным препровождением времени" для тесного кружка дилетантов. Он был первым поэтом, который стал в глазах всей русской публики на то высокое место, какое должен занимать в своей стране великий писатель. Вся возможность дальней­шего развития русской литературы была приготовлена и отча­сти еще приготовляется Пушкиным».

Семидесятые-восьмидесятые годы,. вызвавшие, в связи с открытием в 1880 году в Москве памятника Пушкину, до­вольно обширную пушкинскую литературу популярного харак­тера, не принесли большого количества специальных работ о Пушкине. В 1871 году в Петербурге вышло новое исследова­ние П. В. Анненкова «Пушкин в александровскую эпоху», вво­дившее в научный оборот новые материалы о ранней комедии Пушкина об игроке и некоторые новые данные о характере ра­боты Пушкина над «Борисом Годуновым».

Суждения о «Борисе Годунове» в этот период в связи с общей неразработанностью ряда важнейших проблем твор­чества Пушкина в целом, как правило, не выходили из круга вопросов, намеченных еще современной Пушкину критикой (со­отношение «Бориса Годунова» с «Историей» Карамзина и с западноевропейскими литературными образцами). Что же ка­сается «Маленьких трагедий», то все, без исключения, работы о них ограничивались лишь самыми общими положениями.

Последующее двадцатилетие — 1880—1900-е годы — суще­ственно не изменило положения. В работах о Пушкине попу­лярного характера, в части, касающейся «Бориса Годунова», критики по-прежнему ограничивались элементарными суждени­ями о зависимости Пушкина от Шекспира и Карамзина. Против этой, излишне прямолинейной точки зрения выступил в 1892 году И. Н. Жданов, поставивший задачей доказать, что при создании «Бориса Годунова» преимущественное зна­чение имел фактический материал, взятый Пушкиным не из «Истории» Карамзина, а из летописей и других первоисточ­ников.

Позднейшие исследования не подтвердили основных поло­жений И. Н". Жданова, ио его выступление сыграло положитель­ную роль, обратив внимание на необходимость дальнейшего изу­чения этой стороны вопроса.

Более оживленным периодом изучения драматургии Пуш­кина оказались 1900—1917 годы. В вышедшем в 1900 году сборнике статей преподавателей и слушателей Историко-филоло­гического факультета Петербургского университета были опуб­ликованы три работы, посвященные отдельным вопросам пуш­кинской драматургии.

Фототипические издания «Русалки» и «Скупого рыцаря», по­явившиеся в 1901 году, вызвали замечания П. В. Петрова о тексте «Скупого рыцаря»  и В. Я. Брюсова о тексте «Русалки».

Высказанное в периодической печати предположение И. Щеглова (Леонтьева) о Баратынском, как о прообразе пуш­кинского Сальери, вызвало оживленную полемику между И. Щегловым и В. Я. Брюсовым.

В 1897 году развернулся длительный спор о подлинности так называемого «окончания» «Русалки» по мнимой «современной записи» Д. П. Зуева. По поводу обстоятельной статьи акад. Ф. Е. Корша, в которой доказывалась «подлинность» подделки Д. П. Зуева, П. О. Морозов позднее иронически писал: «Во­прос о зуевской Русалке <...> послужил поводом к замечатель­ному во многих отношениях труду академика Ф. Е. Корша <...>, который, желая доказать подлинность зуевской подделки, пред­ставил прекрасный и подробный анализ пушкинского стиха».

Начавшее выходить с 1907 года «Полное собрание сочине­ний» Пушкина под редакцией С. А. Венгерова включило в свой состав целый ряд статей видных пушкинистов того времени о большинстве произведений пушкинской драматургии.

Статья Ф. Д. Батюшкова о «Борисе Годунове» в части, ка­сающейся характеристики драматургической структуры пушкин­ской трагедии, развивала систему взглядов автора, развернутых им еще в 1900 году в статье «Пушкин и Расин». В оценке исто­рической концепции пушкинской трагедии Ф. Д. Батюшков, в основном, следует за И. Н. Ждановым.

Известный либеральный историк И. П. Павлов-Сильванский в своей статье «Народ и царь в трагедии Пушкина» полемизи­ровал с И. Н. Ждановым, видевшим причины разобщенности царя с народом в пушкинской трагедии в том, что Борис не был «земским» царем. Сильванский утверждал, что в трагедии Пуш­кина вообще нет ни малейшего намека на возможность каких- либо иных отношений между народом и царем. Рисуя широкую историческую картину «смутного времени» и показывая народ и царя как «враждебные друг другу стихии», Пушкин, как пишет Сильванский, «хотел показать, что такая разобщенность народа и власти является характерной» для всей нашей истории. В этом, по мнению Н. П. Сильванского, и заключалась основная мысль Пушкина. Однако, вложив в свою трагедию верную мысль о разобщенности народа и власти, как характерной черте всей русской истории, Пушкин, по ошибочному мнению Н. П. Силь­ванского, действие пьесы развил все же на основе карамзинской концепции трагического возмездия за преступление царя.

Прочие статьи венгеровского издания о других драматиче­ских произведениях Пушкина представляют значительно мень­ший интерес. Научная беспомощность большинства названных работ являлась отражением общего состояния дореволюционного дворянско-буржуазного литературоведения. Накопив огромный, но сырой и критически не осмысленный фактический материал, дворянско-буржуазное литературоведение создавало искаженный облик поэта, оно разменялось на мелочи и, в силу методологиче­ской беспомощности, не могло подняться до создания стройной и подлинно научной, соответствующей объективной исторической действительности концепции пушкинского творчества в целом.

Создание такой концепции оказалось возможным только для советского литературоведения.

Если домашнее задание на тему: " Анализ трагедий ПушкинаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.