Анализ революционной романтики в стихотворениях Багрицкого



Революционная романтика окрашивает стихотворения Эдуарда Георгиевича Багрицкого (1895—1934). Харак­терны навеянные литературными источниками образы ве­селого, неутомимого птицелова Диделя, нидерландского бунтаря Тиля Уленшпигеля и других, в которых лирически проникновенно утверждается независимость человека от мира буржуазного самодовольства и сытости.

Неизгладимые впечатления, которые произвели на Баг­рицкого, бойца особого партизанского отряда, активного сотрудника ЮгРОСТА, события гражданской войны, нашли отражение в его лирических стихах первой половины 20-х годов. В соответствии с общим настроением револю­ционной поэзии того времени мысль и чувство обретали здесь зачастую обобщенно-романтическую форму:

  • Песнями набитые вагоны,
  • Ветром взмыленные эскадроны,
  • Эскадрильи бешеных планет...
  • В нас стреляли —
  • И не дострелили;
  • Били нас —
  • И не могли добить!
  • Эти дни,
  • Пройденные навылет,
  • Азбукою должно заучить.

Фронт, 1923

Идейно-стилевая общность гражданской лирики нача­ла 20-х годов, на которую мы обратили внимание, взяв в качестве примера стихи таких значительных и разных художников слова, как Тихонов, Асеев, Багрицкий (здесь можно было бы назвать еще целый ряд имен), объясняется общностью их мироощущения, тем, что восторженно встре­ченный этими поэтами Октябрь и гражданская война предстали в своем героико-романтическом ореоле.

Революционный романтизм поэзии тех лет явился, по существу, средством художественного воспроизведения ге­роики самой действительности, и неудивительно, что эта особенность отчетливо проявилась не только в русской поэзии. Революционно-романтический пафос — характер­нейшая черта лирики тех лет П. Тычины (Украина), Е. Чаренца (Армения), С. Вургуна (Азербайджан), Т. Табидзе (Грузия), С. Сейфуллина (Казахстан), X. Такташа (Татария) и поэтов многих других народов, стремившихся запечатлеть героику борьбы и величие перемен, которыми была охвачена вся наша страна.

Примерно к середине 20-х годов многие поэты почти одновременно почувствовали известную односторонность лирико-патетического, романтически обобщенного воспро­изведения революционных преобразований. Возникла по­требность в более конкретном, реалистически достоверном изображении борцов революционной эпохи и воссоздании героического подвига народа. Речь шла, однако, не об отказе от романтического начала, которое помогало пере­дать дух великих свершений времени, а о том, чтобы, преодолевая известную декларативность и риторичность, совместить его с более развернутым изображением, отра­жающим реальные и живые черты действительности. В решении этой задачи важную роль, как в лирических, так и в эпических жанрах сыграло обращение к ленинской теме, к образам активных участников революции и граж­данской войны.

Живое, творческое приобщение к миру ленинских идей и дел, к личности «самого земного изо всех прошедших по земле людей» помогло Д. Бедному, В. Брюсову, В. Маяков­скому, С. Есенину, Н. Полетаеву, Н. Асееву, А. Безыменскому, В. Инбер и многим другим поэтам не только выра­зить чувства миллионов советских людей, которых сплоти­ла смерть великого вождя, но и пойти по пути более конкретного художественного изображения человека ново­го мира. А восприятие Ленина людьми труда разных стран и народов позволило Тихонову («Сами», 1920), Маяков­скому («Владимир Ильич Ленин», 1924), Исаковскому («Докладная записка», 1924) наглядно показать всепо­беждающую и притягательную для рабочих и крестьян силу ленинской правды. В то же время Ленин все чаще предстает в стихах как реальное, земное воплощение новой личности, прообраз человека коммунистического общества.

Примером того, как героические события гражданской войны вдохновили советских поэтов разных национально­стей на создание произведений, проникнутых духом проле­тарского интернационализма, может служить обращение к теме двадцати шести бакинских комиссаров.

В сентябре 1918 года погибли от рук интервентов и меньшевиков верные сыны Коммунистической пар­тии, вожаки пролетариата Баку и всего Закавказья — Степан Шаумян, Алеша Джапаридзе, Мешади Азизбеков, Иван Фиолетов и другие. Событие это взволно­вало всю страну. В 1920 году поэты-большевики Сандро Эули и Акоп Акопян пишут стихи, посвященные двадцати шести бакинским комиссарам. Но эти первые отклики были лишь подступом к утверждению большой и важной темы. Новое, принципиально важное решение она полу­чила в поэтических произведениях В. Маяковского, Н. Асе­ева, С. Есенина, появившихся одновременно — в шестую годовщину гибели бакинских комиссаров. Во всех этих произведениях открытое авторское отношение к изобра­жаемому, страстный лиризм от начала до конца окраши­вает эпическое повествование. В то же время каждое из трех произведений глубоко оригинально.

В поэме Маяковского, написанной в характерной для поэта открыто публицистической манере, взволнованный рассказ «о деле 26-ти», о воле «веками забитых горцев», воле «низов нефтяных промыслов» обретает широкий меж­дународный план и оборачивается страстным художе­ственным обличением разбойничьих законов капитализма и революционным призывом к закабаленным трудящимся всего Востока:

  • Никогда, никогда ваша кровь не остынет,
  • 26 — Джапаридзе и Шаумян!
  • Окропленные вашей кровью пустыни
  • Красным знаменем реют, над нами шумя.
  • Вчера — 20.
  • Сегодня — 100.
  • Завтра миллионом станем!
  • Вставай Восток!
  • Бейся Восток — одним трудовым станом!

Н. Асееву в поэме «Двадцать шесть» удалось художе­ственно проникновенно воссоздать обстоятельства гибели бакинских комиссаров. Сатирически беспощадное обличе­ние убийц — английских колонизаторов, убежденность в неизбежности исторического возмездия, связанная с уси­лением классовых битв на Западе, составляют вместе с героико-патетическим изображением руководителей ба­кинской коммуны основной пафос этого произведения.

Обращение Есенина для воплощения героико-революционной темы к балладе было подсказано открытиями Н. Тихонова в этом жанре. Но есенинская «Баллада о двадцати шести» — глубоко самобытное произведение. Присущая поэту естественность тона, покоряющая просто­та выражения чувств, напевность стиха, лирически-про­никновенные повторы, элегический настрой, в которых русский колорит в изображении природы («Ситец неба такой голубой») сочетается с восточным («Ночь, как ды­ню, катит луну»),— все эти, как и многие другие, особенно­сти есенинского творчества подчинены одной цели — рас­сказать о героической гибели комиссаров, показать значе­ние их подвига для будущего. В соответствии с возможно­стями, которые открывал жанр баллады, Есенин прибегает к чудесному «оживлению» Шаумяна и Джапаридзе: их теням, витающим над Баку, город предстал в своем новом, советском облике. Мысль о бессмертии двадцати шести героев, отдавших свою жизнь за коммунизм, поэтически утверждается и образом могучего моря, рокочущего о них свою песнь.

Подлинно новаторские и глубоко самобытные произве­дения В. Маяковского, Н. Асеева и С. Есенина роднит между собой и то, что подвиг бакинских комиссаров оцени­вается в свете сегодняшних завоеваний и перспектив дальнейшей борьбы (для Есенина это облик столицы Со­ветского Азербайджана, в которой он тогда жил; для Асеева — расцвет молодой республики Советов; для Мая­ковского — подъем национально-освободительного, анти­колониального движения угнетенных всего Востока), и ор­ганическое соединение лирического и эпического начала, и возникающие непроизвольно образно-метафорические переклички (например, образ шакала в поэмах Асеева и Маяковского, сатирически обличающий убийц, или ис­пользуемая Есениным и Маяковским метафора, основан­ная на сравнении нефти и бензина с кровью: «нефть — как черная кровь земли», «кровь бакинских рабочих — бен­зин») .

В этих произведениях с большой художественной выра­зительностью утверждались идеи пролетарского интерна­ционализма и дружбы советских народов, живым симво­лом которых явился героический образ двадцати шести.

Мимо художественного опыта Маяковского, Асеева, Есенина не прошел ни один из поэтов, обращавшихся к этой теме. Он был учтен в соответствии с национальным своеобразием и неповторимой индивидуальностью поэтов, по-разному творчески претворен, например, в произведени­ях о двадцати шести бакинских комиссарах, созданных Н. Тихоновым и В. Луговским, С. Рустамом и С. Вургуном, Е. Чаренцем и Н. Зарьяном, А. Мухтаром и X. Бекхожиным, а также в поэме «Слава», которую латышский поэт Валдис Луке посвятил памяти начальника связи войск бакинской коммуны, своего земляка Эйжена Берга.

Реалистически достоверное изображение героики гражданской войны и ее участников было, несомненно, завоеванием, отчетливо обозначившимся в советской поэ­зии к середине 20-х годов. Однако сама жизнь выдвигала перед литературой новые задачи, справиться с которыми оказывалось совсем не просто. Переход страны от граж­данской войны к мирному строительству потребовал мно­гопланового изображения жизни во всей ее сложности, художественного освоения морально-этической проблема­тики и так называемых «вечных тем» (любовь, смерть, человек и природа и т. д.). Введение ноьой экономической политики (нэпа) ошибочно представлялось многим рево­люционно настроенным писателям сдачей провозглашен­ных Октябрем завоеваний и идеалов. Им не сразу удалось разглядеть перспективу, которую открывала ленинская политика, увидеть ростки новых отношений в полной про­тиворечий будничной жизни. Конфликт между высокими идеалами, надеждами на близкую мировую революцию и нэповским бытом вызвал известную растерянность у поэ­тов, принадлежавших к разным литературным группам. Решительное неприятие мещанства, оживившегося в усло­виях нэпа, и трагические настроения горечи, одиночества, раздвоенности прозвучали в эту пору в стихах В. Кирилло­ва, М. Голодного, В. Александровского, Н. Тихонова, Э. Багрицкого, в поэмах В. Маяковского («Про это», 1923), Н. Асеева («Лирическое отступление», 1924).

Ха­рактерно следующее признание В. Д. Александровского:

  • Рассказать о простых вещах
  • Мне трудней, чем о солнечном чуде.

Наиболее значительные произведения подобного рода стали своеобразными художественными документами эпо­хи, свидетельствовали не только об известной растерянно­сти их создателей перед лицом мещанской стихии, силу и опасность которой они преувеличивали, но и о стремле­нии глубоко соизмерить то, что происходило в человече­ском сердце, с изменявшимся характером общественных отношений. Так, в упомянутых поэмах Маяковского и Асе­ева видно смелое преодоление лефовского утилитаризма, свободное лирическое погружение в мир человеческой души, восстающей не только против мещанской пошлости, но и против узкого, сухого практицизма.

Трудности литературного развития были связаны, од­нако, не только с осмыслением противоречий социальной действительности, но и с необходимостью найти поэтиче­ские средства, формы и жанры, которые наиболее полно соответствовали бы новому содержанию. Многие советские поэты, особенно старшего поколения, испытали на себе влияние модернистских школ (символизма, акмеизма, фу­туризма). В начале 20-х годов давали о себе знать и эстет­ское стремление отгородить поэзию от жизни, ограничить ее кругом традиционных представлений, и пренебрежи­тельное отношение к классическому наследию. При всей своей разнородности теоретические платформы таких, скажем, литературных групп, как «Серапионовы братья», ЛЕФ, Л ЦК сближал повышенный интерес к «технике писательского ремесла», формальным изыскам при недо­оценке содержательной стороны искусства. Подмена под­линного новаторства формальным экспериментированием таила серьезную угрозу плодотворному развитию совет­ской поэзии, на что настойчиво указывала партийная критика. Постепенное преодоление формалистической изощренности, движение к ясности и высокой простоте совпало в середине 20-х годов со все усиливающейся тягой Маяковского, Есенина, Багрицкого, Пастернака, Асеева и некоторых других поэтов к творческому освоению опыта Пушкина, Лермонтова, Некрасова. В то же время задача художественного воспроизведения духовного мира новой личности и революционного опыта масс в их органи­ческой взаимосвязи требовала качественного обновления давно устоявшихся лирических и эпических форм, всех средств поэтического выражения.

В середине и второй половине 20-х годов все более важную роль начинает играть поэма, которая становится тематически богаче, разнообразнее не только по содержа­нию, но и по жанровым признакам. В это время Маяков­ский и Есенин создают свои лучшие лиро-эпические про­изведения — «Владимир Ильич Ленин», «Хорошо!», «Анна Онегина». Выделяются также лирико-патетическая, песен­ная «Дума про Опанаса» Багрицкого и «Семен Проскаков» Асеева — поэма, задуманная как документально-художе­ственная хроника. Эти историко-революционные поэмы отличаются от первых послеоктябрьских эпических произ­ведений прежде всего тем, что на смену обобщенным образам, эмоционально выражавшим авторское преклоне­ние перед величием, мощью масс (это и определяло их основной пафос), приходит конкретное изображение исто­рико-революционных событий и индивидуальных судеб героев. Меняется и характер авторского участия в повест­вовании: высокую, пророческую речь, предсказывавшую пролетариату вселенские, космические победы, сменяет живое, лирическое чувство, которое органически входит в ткань эпического повествования. Маяковский, Есенин, Асеев, Багрицкий и некоторые другие поэты, правдиво вос­создававшие в своем творчестве качественно новые отно­шения, которые складывались между личностью и обще­ством, содействовали утверждению принципов партий­ности, социалистического гуманизма и народности, развивали основы искусства социалистического реализма.

Если домашнее задание на тему: " Анализ революционной романтики в стихотворениях БагрицкогоШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.