Анализ «поэзии большого пла­на» в 30-х годах



Эпоха 30-х годов требовала «поэзии большого пла­на» (Н. Тихонов). Уже никого не могли удовлетворить ни «космически-планетарное» изображение современ­ности, ни схемы и аллегории вместо живого, конкретно­го образа человека. Беспокойство, забота о будущем поэзии были выражены многими крупными писателями в дискуссиях, проходивших в первой половине 30-х го­дов, и на Первом съезде советских писателей. Так, А. Фадеев ставил вопрос о «соревновании творческих течений, по-разному понимающих те или иные вопросы литературной работы», говорил о необходимости освое­ния новых жанров, новой композиции и т. п.

На Первом съезде советских писателей серьезно обсуждался вопрос о личности поэта и его роли в совре­менном обществе. Подчеркивалось, что поэт нового типа — это художник и общественный деятель, осозна­ющий и принимающий новую действительность как свое кровное дело, глубоко заинтересованный в том, что­бы его поэзия нашла отклик в сердцах миллионов. На съезде говорилось о насущной необходимости ак­тивного участия художника в жизни заводских и фабричных коллективов. Поэт должен ближе по­знакомиться с созидательным процессом, чтобы, за­печатлевая героику и поэзию труда, воссоздать в вы­сокохудожественных образах дела и помыслы совре­менников.

Понимание художником задач не означало их быс­трого творческого решения. Неверно было бы думать, что процесс постижения нового, доселе невиданного, совершался в сердце поэта механически. Движение к большой теме у каждого художника шло своими, подчас довольно сложными, противоречивыми путями.

Обретением новых горизонтов была ознаменована поэтическая биография Николая Тихонова и Михаила Исаковского, Николая Заболоцкого и Алексея Суркова, Эдуарда Багрицкого и Николая Асеева. Это было вре­мя начала пути плеяды самобытно талантливых ху­дожников — Александра Твардовского, Ярослава Смелякова, Александра Решетова и др.

Не следует, однако, упрощать литературный про­цесс тех лет. Поиски и эксперименты ряда поэтов дале­ко не всегда были плодотворными. Особенно сложно шло формирование новых эстетических принципов у по­этов старшего поколения. Их творчество на рубеже 20—30-х годов претерпевает значительную эволюцию.

На новом этапе сопричастность ко всему, что про­исходит вокруг поэта, явно ощущается в таких поэмах Э. Багрицкого, как «Человек предместья» (1931), «По­следняя ночь» (1931). Торжеству утверждающихся ду­ховно-нравственных отношений посвящает он свою ли­ро-эпическую поэму «Смерть пионерки» (1932). В звон­ких поэтических строках воплощена высокая романти­ка подвига:

  • Нас водила молодость
  • В сабельный поход,
  • Нас бросала молодость
  • На кронштадтский лед.

Существенно меняется и лирика Н. Асеева, впиты­вая в себя и «вечные» темы бытия, и конкретные пе­ремены в жизни 30-х годов. В своей лучшей поэме этого времени «Маяковский начинается» (1938) Асеев гово­рит о бессмертии великого поэта революции: Сложной и порой драматичной была творческая судьба Владимира Луговского. Большой и самобыт­ный художник то щедро раскрывается навстречу эпохе и жизни, то переживает кризис творчества, чтобы затем вновь обрести уверенность. С первыми своими книгами Луговской выступил во второй половине 20-х годов («Сполохи», 1926, и «Мускул», 1929). В ту пору окру­жающий мир воспринимался поэтом как логически за­данная конструкция. Пафос жертвенности, безапелля­ционное отрицание своего «я» определяли настрой его нередко рассудочного, безэмоционального стиха. Но поэзия Луговского той поры была далеко не однознач­на. В ранние сборники вошли и лирические стихи, и стихи о героическом прошлом и о времени, которое «идет с молодыми». 30-е годы явились поворотным моментом в творчестве Луговского. Перемены эти были обусловлены духовной эволюцией поэта.

Луговской, как и большинство художников тех лет, остро ощутил необходимость почувствовать биение сер­дца страны, увидеть гигантский разворот строек, ближе познакомиться с судьбами героев будущих своих книг. В результате первой поездки Луговского с группой писателей и поэтов в Среднюю Азию весной 1930 г., в разгар организации колхозов, рождается сборник его стихов «Большевикам пустыни и весны» (1931 —1933). Автор потрясен увиденным, сам становится участником великого процесса перестройки. Вот откуда образность и яркость стиха, упругая сила его ритма.

В поэзии Луговского 30-х годов в отличие от ранней лирики появляются новые мотивы, обнаруживаются новые приемы творческой работы. Поэт большое мес­то отводит роли личности. Стих поражает мастерст­вом лепки человеческих характеров, углублением во внутренний мир героя [«Мое поколение», 1932; «Жизнь», 1933 (книга состоит из пяти поэм); «Дангара», 1935; «Каспийское море», 1936; «Октябрьские стихи», 1937; «Новые стихи», 1937—1941].

Лирика поэта (несмотря на некоторые противоре­чия, издержки) приобретала все большую самобыт­ность, чтобы во второй половине 50-х годов прийти к подлинному взрыву творческих сил в произведени­ях «Середина века», «Солнцеворот» и «Синяя вес­на», явивших синтез всего лучшего, что было созда­но Луговским.

В 30-е годы создает ряд поэтических книг Нико­лай Тихонов. В сборнике «Юрга» (1930) он расска­зывает о героике преобразования отсталой прежде окраины России — Средней Азии. Стремительные ритмы стихов хорошо передают динамизм эпохи. Большой отзвук в сердцах получили лирические цик­лы Тихонова «Стихи о Кахетии» (1935) и «Горы» (1938—1940). Поэт, верный интернационалистским заветам русской классики, воссоздает пленительный образ новой, социалистической Грузии, овеянной ветром исторических перемен, дышащей молодостью, задором.

После поездки в составе советской делегации в Па­риж на Конгресс в защиту прогресса и мира Н. Тихо­нов пишет книгу «Тень друга» (1935—1936). В ней отражены впечатления увиденного на Западе, где в воздухе уже пахло войной. Наряду с собственно лирическими в сборнике много открыто публицистиче­ских стихотворений («Размышления», «Воскресенье в Польше»),

Особое место в поэзии 30-х годов принадлежит Александру Твардовскому. Поэт, хорошо изучивший общественно-политическую обстановку тех лет на селе, психологию, нравы, настроения, чувства крестьян, по­зднее, в «Автобиографии», писал: «То, что я знаю о жизни,— казалось мне тогда,— я знаю лучше, под­робней и достоверней всех живущих на свете, и я дол­жен об этом рассказать. Я до сих пор считаю такое чувство не только законным, но и обязательным в осу­ществлении всякого серьезного замысла».

Социально-исторические перемены, происходившие в деревне, наполненные тревогой и смятением, получи­ли отражение в поэме А. Твардовского «Страна Мура- вия» (1934—1936). Для главного персонажа поэмы жизненно важна правда о колхозах. Вопрос стоит ост­ро: либо ты один по старинке возделываешь крохотный, но «свой» надел, либо вместе с другими начинаешь строить новую жизнь. Но какова эта новая жизнь? Что даст она крестьянину-середняку? Что он приобретет? С этими вопросами связаны мучительные раздумья, сомнения, переживания героя.

В результате долгих странствий, встреч с самыми разными людьми (хуторяне, колхозники, поп, тракто­рист и др.) в Моргунке зреет убеждение, что поиск собственного благополучия в отрыве от общего счастья Родины безрадостен, что нет на свете счастливой стра­ны Муравии, а есть до боли близкая и родная ему сторона, где он будет жить и трудиться:

  • Была Муравская страна,
  • И нету таковой.
  • Пропала, заросла она
  • Травою-муравой.

Эпически повествовательное начало, глубоко про­чувствованная народность, отточенное мастерство, впервые проявившееся в творчестве поэта с таким раз­махом,— все это делает поэму «Страна Муравия» вы­сокохудожественным произведением.

В 30-е годы поэзия активно вторгается в сложную противоречивую жизнь, в духовный мир человека. Осо­бенно это характерно для творчества поэтов, принимав­ших непосредственное участие в индустриальной но­востройке, преобразовании жизни в деревне. Это нашло отражение в сборниках Ярослава Смелякова и Бориса Ручьева.

В стихах Б. Ручьева раскрывается процесс фор­мирования личности в трудовых буднях строительст­ва Магнитки, воспитания у молодого рабочего вы­сокого чувства коллективизма:

  • Я знаю завод
  • с котлована, с разлета,
  • и, с вами вздымаю его этажи.
  • Здесь каждая щепка с моею работой
  • сроднились в большую и гордую жизнь.

Стихи Я. Смелякова, обратившие на себя внима­ние читателя, вызвавшие бурные споры, были инте­ресны своеобразным поэтическим видением жизни. Лирический герой Смелякова — оптимист и труже­ник — отнюдь не идеальная личность, но человек, по-новому воспринимающий мир. Особенно люто не­навидит поэт мещанство, пошлость; его герои дерзко вступают в борьбу за торжество справедливости на земле.

Самобытный талант Павла Васильева (1910— 1937) на поэтическом горизонте эпохи 30-х годов — удивительное явление в советской поэзии. Алексей Толстой назвал Васильева поэтом «совершенно ис­ключительного дарования». К 20 годам П. Васильев был уже сложившимся поэтом — со своим голосом и своей песней. Его стихи и поэмы, написанные ярки­ми, сочными красками, полны динамической силы и страсти. Васильева привлекают характеры неорди­нарные, дерзкие, крутые (стихотворения «Рыбаки», «Там, где течет Иртыш» и др.), полнокровно воссозданные позднее в его поэмах.

Будучи натурой романтической, Васильев много путешествует, интересуется всем, даже мельчайшими изменениями в жизни советских людей. Поначалу изображение быта, броское и красочное, преоблада­ет над аналитической мыслью художника. В более поздних стихотворениях автор глубже осмысляет но­вую действительность, показывает контрасты застой­ного темного прошлого и победного наступления но­вого («Киргиз», «Путь в страну»).

Пробует свое перо Васильев и в очерковой прозе. На Ленских золотых приисках, куда забросила его беспокойная судьба человека, ищущего встреч с интересными людьми и неизведанными краями, он пишет очерки «В золотой разведке» и «Люди в тай­ге». Проза Васильева лаконична, предельно проста, деловита.

В 1932 г. Васильев публикует поэму «Лето». Это глубоко лирическое произведение, в котором звучит сыновняя любовь к родине. Вместе с тем в ткань поэмы органично вплелись философские раздумья автора о жизни и смерти, о смысле бытия и его превратно­стях:

Особую известность получила поэма П. Васильева «Песня о гибели казачьего войска» (1932). В свое­образной сказочно-фольклорной манере (с запевками, ритмами частушек, присказками) повествуется о крушении сил, враждебных революции, и победе со­циалистического строя. Главы, написанные в духе рево­люционно-романтического эпоса (о Красной Армии), чередуются с главами, пронизанными символикой на­родной песни.

Поэма «Соляной бунт» (1933) (возможно, самое значительное эпическое произведение П. Василь­ева) — история подавления бунта казахов, доведенных до отчаяния нечеловеческой эксплуатацией на соляных копях. В поэме столкнулись две противоборствующие силы: реакционное казачество и бесправный голодный рабочий люд. Васильев показал социальную сущность двух полярных группировок, проявившуюся в остром социальном конфликте. Крупно, нередко даже натура­листически выписываются характеры представителей реакционного казачества и угнетателей из числа мест­ных феодальных верхов (Деров, Корнила Ярков, степ­ной владыка Амильжан Хаджибергенов). Поэма «Со­ляной бунт» — начало серии эпических поэм, посвя­щенных истории и современности («Синицын и к°», «Кулаки», «Христолюбовские ситцы» и др.).

Постигая внутренний мир современника, поэты 30-х годов широко обращались к сокровищнице народ­нопоэтического творчества, его речевой и песенной сти­хии. Внимание художников особенно привлекало то, как национально-традиционное обогащалось револю­ционным опытом, как новое постепенно, но неотвратимо входило в жизнь и быт советских людей.

Интересны поиски и находки Александра Прокофь­ева — талантливого певца Ладоги, северорусской при­роды, ее мужественных в деле, скупых на слова, «коре­настых и широкоплечих» героев.

Уже в ранних сборниках — «Полдень» (1931) и «Улица Красных Зорь» (1931) —ярко раскрылись особенности творчества Прокофьева: умение передать чувства, помыслы рядового труженика, крестьянина и рыбака, жителя родного поэту Ладожского края и высокое искусство разговорно-ораторской, пафосной лирики. «Улице Красных Зорь» присущ накал остросо­циальных эмоций, предельное напряжение, когда стро­ка звенит, как натянутая струна. Поэт выступает гла­шатаем эпохи:

  • Мы — это воля людей, устремленных только вперед, вперед!
  • От Белого моря до Сан-Диего слава о нас идет.
  • Огромные наши знамена — красный бархат и шелк,
  • Огонь, и воду, и медные трубы
  • каждый из нас прошел.
  • В семнадцатом (глохни романтика мира!) мы дрались, как черти, в лоск —
  • Каждый безусым пошел на фронт, а там бородой оброс.

(«Мы» )

Вспоминая потрясения, которые довелось испытать миру в начале XX в., поэт не ограничивается воссозда­нием гиперболической картины боев и сражений. Под его пером встает величественный и суровый образ ге­роя, чья воля сокрушила вековые пласты зла и неправ­ды на планете:

  • Земля — по моря в окопах, на небе — ни огонька.
  • У нас выпадали зубы с полуторного пайка.
  • Везде по земле железной железная шла страда…
  • Ты в гроб пойдешь — не увидишь, что видели мы тогда.
  • Я всякую чертовщину на памяти разотру.
  • У нас побелели волосы на лютом таком ветру.
  • Нам крышей служило небо, как ворон летела мгла,
  • Мы пили такую воду, которая камень жгла.
  • Мы шли от предгорий к морю,— нам вся страна отдана,
  • Мы ели сухую воблу, какой не ел сатана!
  • Из рук отпускали в руки окрашенный кровью стяг.
  • Мы столько хлебнули горя, что горе земли — пустяк!
  • И всё-таки, всё-таки, всё-таки прошли сквозь огненный шквал.
  • Ты в гроб пойдешь — и заплачешь, что жизни такой не знал!

(«Разговор по душам»)

Прокофьев вошел в литературу 30-х годов не только как поэт эпический (сборники «Дорога через мост», 1933; «Временник», 1934), но и как мастер любовной лирики, художник романтического стиля («В защиту влюбленных», 1939).

Если домашнее задание на тему: " Анализ «поэзии большого пла­на» в 30-х годахШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.