Анализ черновиков «Бориса Годунова»



Состоял этот характер в том, что отдельные сцены создавались путем непосредственного следования за источником, другие требовали почти исследовательских приемов по извлечению и соединению разнородного исторического материала, третьи, наконец, не осно­вываясь на данных источника, всецело зависели только от по­этического вдохновения. Об этих особенностях работы над тра­гедией Пушкин писал Н. Н. Раевскому в июле 1825 года: «Я пишу и размышляю. Большая часть сцен требует только рассуждения; когда же я дохожу до сцены, которая требует вдохновения, я жду его или пропускаю эту сцену — такой спо­соб работы для меня совершенно нов».

Черновики «Бориса Годунова» в высшей степени показа­тельны именно в этом отношении. Те места, где Пушкин со­здавал диалог, основываясь на вполне достаточном материале, давались ему легко и содержат наименьшее количество поправок, и вариантов. Эти места «требовали только рассуждения». К та­ким местам относятся: начало первой сцены, наброски второй, третьей и четвертой сцен.

Картина меняется, когда Пушкин приступает, например, к пятой сцене «Ночь. Келья в Чудовом монастыре», не имею­щей прямого соответствия в тексте карамзинской «Истории». Это — наиболее сложные, по обилию поправок и вариантов, страницы рукописи. Текст неоднократно прерывается фрагмен­тами и набросками других произведений — строфами «Евгения Онегина», черновиками незаконченных стихотворений, подтвер­ждая слова Пушкина: «… когда же я дохожу до сцены, кото­рая требует вдохновения, я жду его или пропускаю эту сцену».

Закончив первую сцену, Пушкин прерывает работу над тра­гедией и на том же листе начинает записывать свой воображае­мый разговор с Александром I: «Когда б я был царь, то по­звал бы А. П. и сказал ему: „А. С….»» и т. д.

Появление в черновиках «Бориса Годунова» этого заочного объяснения с царем не было случайностью. Отойдя от непосред­ственного общения с Воронцовым, Пушкин особенно остро переживал все те оскорбления, какие пришлось испытать под его началом. В письме к А. И. Тургеневу от 14 июля 1824 года Пушкин писал: «Не странно ли, что я поладил с Инзовым и не мог ужиться с Воронцовым <. . .> Воронцов — вандал, придвор­ный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секре­таря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое». Почти эти же выражения Пушкин употребляет и в своем воображае­мом разговоре с царем: «Скажите, как это вы могли ужиться с Инзовым, а не ужились с графом Воронцовым?».

В конце мая — начале июня 1825 года Пушкин писал А. А. Бестужеву: «Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение». О том же писал Пушкин и Рылееву в июне—августе 1825 года: «Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им».

Все это не замедлило сказаться и в самом тексте «Бориса Годунова». В сцене «Краков. Дом Вишневецкого», в середине эпизода Самозванца с поэтом, в беловом списке трагедии имеется небольшой, но крайне любопытный и многозначительный диалог Гаврилы Пушкина с Хрущовым о звании поэта, не включенный в печатный текст, несомненно, по мотивам личного характера.

Далеко не случайным, повидимому, является и то обстоя­тельство, что горькие слова о поэте, как о скоморохе, Пушкин вложил в уста своего предка.

Первые четыре сцены, за некоторыми исключениями, сложи­лись, в основных своих чертах, уже в этой черновой редакции, если не считать отброшенной при дальнейшей доработке реплике об опасности нового татарского нашествия в открывающем вто­рую сцену («Красная площадь») диалоге «одного» с «другим».

Мотив опасений нового набега татар основан на рассказе Карамзина о событиях, предшествовавших созыву Государ­ственного собора в феврале 1598 года: «Между тем носились слухи о впадении хана крымского в пределы России, и народ говорил в ужасе: „Хан будет под Москвою, а мы без царя и защитника!»». Однако Карамзин тут же говорит о воз­можности такой ситуации, при которой подобные слухи могли быть инспирированы самим Годуновым, который «хотел, чтобы не одна столица, но вся Россия призвала его на трон, и взял меры для успеха, всюду послав ревностных слуг своих и клевре­тов». Организованное Годуновым блестящее ополче­ние, в котором участвовало более полумиллиона войска, ника­кого неприятеля не встретило, и «стражи, нигде не видя пыли, нигде не слыша конского топота, дремали в безмолвии степей», а «вместо тучи врагов, явились в южных пределах России мир­ные послы Казы-Гиреевы», которые «сказали, что Казы-Гирей желает вечного союза с Россиею». Пови­димому, для того, чтобы при краткости сцены не создалось ложного впечатления о реальной военной опасности, как решаю­щей причине, обусловившей успех избрания Годунова, Пушкин при дальнейшей обработке текста отбрасывает данный мотив.

Особенно заметно в работе Пушкина над черновым текстом «Бориса Годунова» настойчивое стремление к достижению пре­дельной выразительности и лаконичности путем решительного отсечения всего лишнего и затемняющего основной смысл. На­пряженность поисков наиболее точного, сжатого и яркого выра­жения мысли характеризуют четыре варианта одной строки в первой сцепе («Кремлевские палаты»):

  • Народ отвык в нас видеть племя славы
  • Народ отвык от племени Варягов
  • Народ отвык в нас видеть древний корень
  • И, наконец, в окончательном тексте:
  • Народ отвык б нас видеть древню отрасль

Первоначальный вариант последней строки: «Как стаей волн кипящий океан». В окончательном тексте Пушкин вводит е эту строку поразительно удачно найденный штрих, прямо взятый как будто бы из сказки и столь уместный именно в устах Пимена.

Вслед за этим Пушкин оставляет работу над трагедией и переходит к наброскам отдельных строф четвертой главы «Евге­ния «Прощай, письмо любви, прощай: она велела…»; оборот XV строфы, лист 51 содержит черновые наброски стихотворе­ния «Прощай, письмо любви, прощай: она велела…»; оборот этого листа заполнен черновиками XVII строфы четвертой главы «Евгения Онегина». В конце листа 52 находятся две даты.

Эти даты свидетельствуют о том, что работа над первыми пятью сценами «Бориса Годунова» падает на конец декабря 1824 и на январь 1825 года.

С оборота листа 52 Пушкин возвращается к трагедии и начинает работу над монологом пробуждающегося Григория.

Данное место в черновиках сцены является одним из наибо­лее сложных. В отличие от окончательного текста, в черновике монолог Григория сразу начинается рассказом о сне, а затем переходит в размышления о Пимене. Работа над монологом потребовала большого творческого напряжения и, оборвав текст на строке: «И во всю ночь он не смыкал очей!», Пушкин вновь обращается к «Евгению Онегину». Тексты «Езгения Онегина» далее сменяются черновыми набросками, относящимися к неосу­ществленному замыслу о Фаусте («Сегодня бал у Сатаны…»), черновиком стихотворения «Я был свидетелем златой твоей весны…» и только с середины листа 55 Пушкин возвращается к прерванной работе: «Как я люблю его спокойный лик…». Работа над сценой «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» обры­вается в конце листа 56. Не закончив ее, Пушкин переходит к другим записям: набросок заметки о Риего, строфы «Евгения Онегина», черновики стихотворения «Андрей Шенье в темнице» и пр. К работе над трагедией Пуш­кин возвращается уже на не дошедших до нас листах.

После твердо установленной даты — январь 1825 года, когда Пушкин еще работал над пятой сценой, до середины июля того же года — мы не имеем достоверных свидетельств о ходе его работы над трагедией. И лишь 13 июля 1825 года Пушкин известил Вяземского:

«Передо мной моя трагедия. Не могу вытерпеть, чтоб не выписать ее заглавия: Комедия о настоящей беде Московскому Государству, о и,<аре> Борисе и о Гришке Отрепьеве писал раб божий Александр сын Сергеев Пушкин в лето 7333, на городище Воронине. Каково?».

Тождество этого раннего варианта заглавия с заглавием на обороте списка «Действующих лиц в 1-ой части» несомненно. Таким образом, с большой долей вероятности можно думать, что к середине июля 1825 года были уже написаны первые девять сцен трагедии (включая и сцену «Ограда монастыр­ская»), входивших в состав первоначального первого действия.

В письме к Вяземскому от 13—15 сентября 1825 года Пуш­кин писал: «Сегодня кончил я 2-ую часть моей трагедии». Сле­довательно, к этому времени было уже написано 15 сцен, вклю­чая в это число и не вошедшие в издание 1831 года сцены «Ограда монастырская» и «Уборная Марины».

Работа над трагедией на последнем ее этапе протекала в сложных условиях. История с так называемым аневризмом Пушкина, разыгравшаяся именно в этот период, приобрела под конец характер острой политической борьбы вокруг Пушкина и его трагедии.

Эта история была всецело обусловлена давнишним и твердым решением Пушкина бороться всеми возможными средствами, чтобы положить конец вынужденному пребыванию в Михайлов­ском. В качестве одного из способов освобождения Пушкин решил воспользоваться мнимой болезнью, чтобы получить разре­шение на выезд для лечения за границу или в один из круп­ных городов России.

На настойчивое требование Жуковского — выехать на опе­рацию в Псков — Пушкин отвечал решительным отказом. Особенно сильное давление на Пушкина в этом отношении Жу­ковский оказал во второй половине сентября. На этот раз аргу­ментация Жуковского в пользу поездки в Псков всецело обосно­вывалась работой Пушкина над «Борисом Годуновым». «С этим прекрасным аневризмом, — писал Жуковский, — не уцелеет и дух твой. Дух же твой нужен мне для твоего Годунова, для твоих десяти будущих поэм, для твоей славы и для исправления светлым будущим всего темного прошедшего. Ты возвра­тишься в свою Опочку, примешься с новым духом за своего Годунова и напишешь такого Годунова, что у нас всех будет душа прыгать. Дай способ друзьям твоим указать на что-нибудь твое превосходное, великое; тогда им будет легко попра­вить судьбу твою <…> Перестань быть эпиграммой, будь поэмой».

Противопоставление поэмы эпиграмме приобретало опреде­ленный смысл в свете той роли, какую сыграли политические эпиграммы в обстоятельствах высылки Пушкина.

В ответном письме к Жуковскому Пушкин отводит совет — использовать трагедию в качестве средства для освобождения.'» Более определенно говорит он о невозможности каких бы то ни было иллюзий в связи с заканчиваемой трагедией в письме к Вяземскому: «Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию — навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат!». Последняя фраза является ответом на совет Жуковского, переданный несколько ранее через того же Вяземского: «.. . выехать в лицах юродивого», то есть, посту­пившись своими убеждениями, постараться показать этой тра­гедией свою лояльность в отношении правительства. Время окончания работы над «Борисом Годуновым» может быть опре­делено лишь приблизительно. Известное письмо Пушкина к Вяземскому о завершении работы над трагедией (Поздравляю тебя, моя радость, с романтической трагедиею <…> Трагедия моя кончена», датируется предположительно началом октября или началом ноября 5 1825 года.

Однако еще в октябрьской книжке «Соревнователя просве­щения и благотворения» (цензурное разрешение — 1 октября 1825 года) появилось следующее извещение «Общество известилось и с удовольствием спешит уведомить читателей своего журнала, что автор многих прекрасных поэм А. С. Пушкин окончил романтическую трагедию: Борис Годунов. Можно полагать, что это произведение будет эпохою в нашей словес­ности».6

Это извещение как будто бы свидетельствует о том, что «Борис Годунов» был закончен еще в сентябре 1825 года. Воз­можно, впрочем, что эта информация основана на неверно пере­данных словах Пушкина в его письме к Вяземскому от 13 сен­тября 1825 года. «Романтической трагедией» называл сам Пуш­кин «Бориса Годунова» в письме к Вяземскому еще 13 июля 1825 года.

Окончание переписки трагедии набело точно устанавли­вается датой белового автографа — 7 ноября 1825 года.

В беловом списке трагедии Пушкин отказался от первона­чального архаизированного заглавия, значительно сократив его: «Комедия о Царе Борисе и о Гришке Отрепьеве (1825)».

Переписывая трагедию набело, Пушкин вносил поправки во вновь переписанный текст. Часто эти исправления были довольно многочисленны, придавая отдельным страницам белового списка получерновой вид.

Закончив переписку в ноябре 1825 года, Пушкин продолжал время от времени вносить в текст трагедии новые поправки вплоть до своего отъезда в Москву в сентябре 1826 года.

Известие о смерти Александра I было воспринято Пушки­ным как залог перемены к лучшему в его положении: «…выпи­сывайте меня, красавцы мои, — писал он Плетневу в начале декабря 1825 года, — а не то не я прочту вам трагедию свою».

Не только сам Пушкин, но и друзья его поверили в это время в возможность скорого его освобождения. «Александр Пушкин кончил свою трагедию Борис Годунов и очень ею дово­лен <…>. — писал Вяземский А. И. Тургеневу в самый канун восстания декабристов — Впрочем, теперь и вся трагедия, кажется, будто не кстати, хотя и писана, как он говорит, в хоро­шем духе, и Жуковский даже надеялся на нее. Авось, и без тра­гедии участь его переменится».

Однако время шло, а в положении Пушкина ничего не меня­лось. «Меня оставили в покое, — писал он Вяземскому 10 июля 1826 года, — и, кажется, это не к добру».

Тем временем слухи об окончании «Бориса Годунова» рас­пространялись шире и шире.

В ноябре 1825 года в «Московском телеграфе» в статье «Письмо в Париж» Вяземский писал: «Слышно, что юный Атлет наш испытывает свои силы на новом поприще и пишет траге­дию: Борис Годунов. По всему должно надеяться, что он пода­рит нас образцовым опытом первой трагедии народной и вырвет ее из колеи, проведенной у нас Сумароковым не с легкой, а разве с тяжелой руки. Благоговея пред поэтическим гением Расина, сожалею, что он завещал почти всем Русским последователям не тайну стихов своих, а одну обрезную, накрахмаленную и по законам тогдашнего общества сшитую мантию своей Парижской Мельпомены. Как жаль, что Озеров, при поэтическом своем даровании» не дерзнул переродить трагедию нашу! Тем более опыт Пушкина любопытен и важен».

Начались просьбы о присылке трагедии или, хотя бы, отрыв­ков из нее. «Жажду иметь понятие о твоем Годунове, — писал Баратынский в декабре 1825 года. — Я уверен, что траге­дия твоя исполнена красот необыкновенных». «Что ты думаешь делать с Годуновым? — спрашивает он же через месяц. — Напе­чатаешь ли его, или попробуешь его прежде на театре? Смерть хочется его узнать». «Карамзин убедительно просил меня, — пишет Плетнев 21 января 1826 года, — предложить тебе, не согласишься ли ты прислать ему для прочтения Годунова. Он никому его не покажет, или только тем, кому ты велишь. Жуков­ский тебя со слезами целует и о том же просит». «Слышал я <…> о трагедии: Годунов, — пишет Катенин 3 февраля 1826 года, — любопытен чрезвычайно все это видеть, но ты решительно не хочешь мне ничего показать, ни прислать». «Поздравление с Борисом Годуновым, — пишет Дельвиг в начале февраля 1826 года, — я было писал на огромном листе, да от радости до сих пор не окончил».» «Жуковский особенно про­сит прислать Бориса,— пишет Плетнев 27 февраля 1826 года.— Он бы желал его прочесть сам, и еще (когда позволишь) на лекции его». «Покажи свою трагедию, — просит и Вязем­ский в июле 1826 года, — она из рук моих не выдет. Я ни одного стиха твоего не распустил: мне доверить можно».

Однако на все просьбы Пушкин отвечал отказом. «Не будет вам Бориса, прежде чем не выпишите меня в Петербург», — пишет он Плетневу 3 марта 1826 года. На просьбу Жуковского он энергично отвечал в письме к Плетневу 7 марта 1826 года: «Какого вам Бориса и на какие лекции? в моем Борисе бра­нятся по-матерну на всех языках. Эта трагедия не для прекрас­ного полу». Этот ответ Пушкина, повидимому, широко распро­странился: «Меня недавно насмешил, — пишет Катенин 11 мая 1826 года, — твой (якобы) ответ на желание одного известного человека прочесть твою трагедию: Годунов: трагедия эта не для дам, и я ее не дам. — Скажи, правда ли это? <…>, но я, право, не дама, и нельзя ли мне как-нибудь Годунова показать? Кусок должен быть лакомый».

Еще не имея в руках и отрывков из «Бориса Годунова», друзья Пушкина предполагали, что трагедия политически нецен­зурна. «Что твой Годунов? <…>, — пишет Катенин 14 марта 1826 года. — Во всяком случае я уверен, что цензура его не пропустит».

Если домашнее задание на тему: " Анализ черновиков «Бориса Годунова»Школьное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.