Александр Радищев: жизнь, личность и миросозерцание



Восстание многомиллионной крестьянской массы под предво­дительством Пугачева заставило многих дворянских либералов, оппозиционно настроенных по отношению к екатерининскому самовластию, качнуться вправо, в лагерь правительственной ре­акции или масонской мистики. Но народное крестьянское восста­ние явилось и той могучей питательной почвой, на которой вы­росла и окрепла революционная мысль Радищева.

Необходимость борьбы с крепостничеством, которое все силь­нее сдавливало большинство народа в своих тисках, все очевид­нее мешало экономическому и духовному развитию страны, воз­никала уже и раньше в сознании передовых людей того времени. Находило это свое отражение и в художественной литературе. Обличение злонравных помещиков-крепостников стало одной из ведущих тем передовой русской литературы, с особенной силой сказавшись в сатирических журналах Новикова, в «Недоросле» Фонвизина. Однако, при всей резкости этих обличений, и Нови­ков, и Фонвизин, не говоря уже об остальных наших писателях XVIII в., нападали, по хорошо известным нам словам Добролю­бова, «не на принцип, не на основу зла, а только на злоупо­требления того, что в наших понятиях есть уже само по себе зло», «никогда почти не добирались сатирики до главного, существенного зла, не разражались грозным обличением против того, от чего происходят и развиваются общие народные недо­статки и бедствия». Радищев впервые переступил ту черту, перед которой останавливались все его предшественники, разразился «грозным обличением» против «основы», «принципа» зла, т. е. против всей системы самодержавия и крепостничества.

Крестьянские восстания носили стихийный и к тому же ца­ристский характер. Радищев впервые в нашей истории поставил вопрос о необходимости борьбы не только с помещиками-кре­постниками, но и с царем, впервые осветил эту борьбу светом революционного сознания. Радищевское «Путешествие из Петер­бурга в Москву» было первым подлинно революцион­ным произведением нашей художественной литературы. Ради­щев как автор его является родоначальником революционной мысли и революционного чувства в нашей литературе, первым в славной плеяде деятелей русской революции, которыми вправе гордиться наша родина. «Нам больнее всего видеть и чувство­вать, каким насилиям, гнету и издевательствам подвергают нашу прекрасную родину царские палачи, дворяне и капиталисты»,— писал в 1914 г. в статье «О национальной гордости великорос­сов» Ленин. «Мы гордимся тем, что эти насилия вызывали отпор из нашей среды, из среды великоруссов, что эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев 70-х годов, что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс, что великорусский мужик начал в то же время становиться демократом, начал свергать попа и помещика» В этих словах Ленина не только развернута широ­кая картина развития русского революционного движения в его исторической преемственности, но и точно показано место, а от­сюда и роль в нем Радищева. Первым среди памятников, воздвиг­нутых после Великой Октябрьской социалистической революции благодарным советским народом своим великим предкам, был памятник первенцу революции, стоявшему у самых истоков на­шего революционного движения,— Радищеву. За сооружением памятника лично следил В. И. Ленин. Речь при его открытии произнес А. В. Луначарский.

Человек исключительно больших знаний, стоявший на высоте передовой мысли и образованности своего времени, философ-материалист, ре­волюционный политический мыслитель, писатель — демократ, Радищев отличался той остротой понимания, той заме­чательной ясностью ума, которая дала ему возможность так глубоко, как никому из его предшественников и современников, проникнуть в сущность основного социально-политического зла русской жизни не только конца XVIII в., но и почти всего дореволюционного периода и наметить путь к искоренению этого зла — путь вооруженного восстания, революции.

По рождению и воспитанию Радищев был кровно связан с по­мещичьей, барской средой. Но он решительно стал на сторону интересов порабощенного крестьянства. Он принадлежал к тем лучшим людям из дворян, которые помогли разбудить народ. И среди этих лучших людей ему по праву принадлежит одно из первых, а исторически и прямо первое место.

Александр Николаевич Радищев (1749—1802) родился в бо­гатой помещичьей семье, в Москве, хотя некоторые источники указывают родовое имение его отца село Верхнее Аблязово (ныне Кузнецкого района Пензенской области). В Аблязове прошли детские годы Радищева. Первыми пестунами мальчика были кре­постные крестьяне: нянюшка Прасковья Клементьевна, которую он тепло вспоминает впоследствии в одной из глав «Путеше­ствия», и дядька Петр Мамонтов, по прозвищу Сума, образ ко­торого он рисует в своей сказочной поэме «Бова». Мальчик рос в окружении могучей поволжской природы, в мире народного творчества, интерес и любовь к которому он сохранил на всю жизнь, в атмосфере народных сказок, рассказывавшихся ему ня­нюшкой и дядькой, народных песен, сказаний о волжских «уда­лых добрых молодцах» во главе со знаменитым атаманом Степа­ном Тимофеевичем Разиным. «Сладкую речь» дядьки, обладав­шего, повидимому, как и няня Пушкина, Арина Родионовна, самородным литературным дарованием, он также припоминает в поэме «Бова».

Не могли не доходить до мальчика, хотя бы от тех же кре­постных, и рассказы о помещичьем гнете и произволе, которые царили в то время вокруг. Отец Радищева был хозяином рачитель­ным, но и строгим, напоминавшим тот тип помещика, который дан Пушкиным в «Капитанской дочке» в образе Гринева-отца. В так называемых «ревизских сказах» по Верхнему Аблязову е течение многих лет не значится ни одного беглого крестьянина и ни одного сосланного помещиком на поселение. Во время пугачевского восстания, по семейному преданию, крестьяне по­могли своему помещику скрыться в окрестном лесу; малолетних же детей его — младших братьев и сестер Радищева — деревен­ские женщины прятали у себя, замазав им лица сажей, чтобы придать вид крестьянских ребятишек. В то же время многие аблязовские крестьяне, повидимому, явно сочувствовали восста­нию, и Радищеву-отцу для приведения их «в. должное повинове­ние» пришлось обратиться за помощью к начальнику одного из правительственных отрядов. Грамоте мальчик Радищев был обу­чен тем же дядькой Петром Сумой. Когда мальчику исполнилось шесть лет, к нему был нанят гувернер-француз, оказавшийся беглым солдатом; очень вероятно, что именно он-то и послужил впоследствии Радищеву прототипом для француза-рекрута в главе «Путешествия» «Городня». Для продолжения образования роди­тели отправили сына в Москву, к дяде М. Ф. Аргамакову, род­ственнику директора только что открывшегося Московского уни­верситета. Радищев воспитывался и учился вместе с его детьми. Гувернером их был также француз, но совсем с другой биогра­фией, убежденный республиканец, вынужденный в силу этого по­кинуть родину. Уроки им давали профессора Московского уни­верситета. Вскоре после дворцового переворота 1762 г. Радищев был зачислен в Пажеский корпус. Образовательная часть в кор­пусе была поставлена из рук вон плохо, да и не в ученье было дело. Задача корпуса заключалась в том, чтобы навести на учени­ков придворный лоск. Питомцы корпуса должны были дежурить во дворце, прислуживая в качестве пажей императрице и членам царской семьи. Радищев мог здесь видеть и наблюдать многое, что послужило ему впоследствии в «Путешествии» благодарным материалом для изображения раболепной дворцовой атмосферы и растленных придворных нравов.

По окончании корпуса с отличием Радищев был отправлен в 1766 г. в числе других пажей в Лейпцигский университет для изучения юридических наук. В прохождении обязательных пред­метов Радищев, согласно отзывам, «превзошел чаяния своих учи­телей»; полностью использовал он и предоставленное студен­там право пополнить по своему желанию предписанную про­грамму обучения.

Особенную склонность обнаружил он к литературе и есте­ственным наукам, приобретя весьма основательные знания в области химии и медицины, брал он и уроки музыки. Наряду с этим Радищев и его товарищи усиленно занимались изучением философов-материалистов (Гельвеций) и писателей — социальных утопистов (Ж. Ж. Руссо, Мабли). Именно эти самостоятельные занятия, совместные чтения, обсуждения, споры, больше чем курсы лейпцигских профессоров, в большинстве своем (по свиде­тельству Гете, учившегося как раз в те же годы в Лейпцигском университете) исполненные «мертвящего педантизма», развивали Радищева и его товарищей, складывали их философские и поли­тические воззрения. Пребывание на чужбине сплотило русских студентов в тесный и дружный кружок. Особенно утвердились и окрепли эти дружеские связи в результате той общей борьбы, которую вскоре они повели, отстаивая свое личное достоинство и независимость, с приставленным к ним императрицей инспекто­ром — «гофмейстером» из немцев — майором Бокумом. Бокум был тупой, грубый и корыстный человек: присваивая себе деньги, назначенные на содержание русских студентов, он держал их впроголодь, «рассовал по разным скаредным, вонью и нечистотою зараженным лачугам» и вообще безобразно обращался с ними. Бокум соорудил специальную клетку с остроконечными пере­кладинами, так что в ней нельзя было «ни стоять, ни сидеть прямо», которая подымалась на блоке, чтобы подвешивать в ней провинившихся. Попытки студентов писать о поведении Бокума в Петербург ни к чему не привели. Родители некоторых из них пытались было пожаловаться самой императрице, но получили весьма недвусмысленную отповедь: «Извольте объявить тем отцам и матерям, как почитают, что дети их в Лейпциге от Бокума столь много претерпевают, что в их воле состоит их оттудова отозвать, ибо я рушить не намерена все тамошнее мною сделанное учреждение…» Тогда студенты решили дей­ствовать сами.

Особенным авторитетом в группе русских студентов пользо­вался Федор Васильевич Ушаков Он был значительно старше других, находился на пути к блестящей карьере, но, «алкая на­уки», бросил все и добился присоединения к группе юношей, направляемых в Лейпциг. Ушаков через некоторое время прямо возглавил резкую оппозицию Бокуму со стороны студентов. Кон­чилось это форменным «бунтом». Обо всем этом Радищев под­робно рассказывает в написанном им позднее «Житии Федора Васильевича Ушакова». Кроме того в архиве уни­верситета имеется следственное дело (показания девяти студен­тов, в том числе и самого Радищева), проливающее на это до­полнительный свет. Бокум потребовал от студентов, чтобы они в обязательном порядке посещали лекции реакционного профес­сора Бёме и, наоборот, запретил ходить на лекции прогрессивного профессора Шмидта. За отказ одного из студентов подчиниться этому он посадил его под арест, угрожая сверх того жестоким телесным наказанием. Просьба остальных освободить арестован­ного ни к чему не привела. Тогда, посовещавшись между собой, студенты решили действовать энергичнее. Еще раньше Бокум ударил другого из их товарищей. «Предводительствуемые» Уша­ковым, они настояли, чтобы обиженный ответил Бокуму тем же. Все вооружились, кто чем мог, и вызвали Бокума для объяснений в столовую. Там в присутствии товарищей студент потребовал у него «удовольствия», т. е. удовлетворения, и в ответ на отказ дать его в свою очередь дважды ударил его по лицу. Бокум спасся бегством. На помощь себе он вызвал вооруженных солдат; студенты были заключены под стражу. В своих донесениях в Пе­тербург Бокум изобразил выступление студентов, как попытку убить его.

Конфликт с Бокумом разрешился в конце концов благопо­лучно, по существу даже победой студентов. Русский посол в Лейпциге «помирил» их с Бокумом, «и с того времени,— рас­сказывает Радищев,— жили мы с ним почти как ему неподвла­стные; он рачил о своем кармане, а мы жили на воле и не ви­дали его месяца по два». Но в духовном развитии Ради­щева столкновение с Бокумом сыграло весьма значительную роль и запомнилось ему на долгие годы. Борьба с «злонравным» чиновником, «частным» тираном и «притеснителем» была для Ра­дищева практической воспитательной школой, в которой он при­обрел «деятельную науку нравственности»; эта успешная борьба оказала большое влияние на развитие его политического созна­ния и политической мысли. Вторым эпизодом из лейпцигской жизни Радищева, который произвел на него неизгладимое впе­чатление, была безвременная смерть его «учителя юности» Ф. В. Ушакова.

Окончив в 1771 г. курс в университете, Радищев вместе с двумя своими товарищами — А. М. Кутузовым, которому он посвятил впоследствии не только «Житие Ушакова», но и «Путешествие из Петербурга в Москву», и А. К. Рубановским, на племяннице которого через некоторое время женился, выехал из Лейпцига в Петербург.

В противоположность всякого рода дворянским Иванушкам, пребывание на чужбине еще больше усилило в Радищеве любовь и преданность к родной стране. Радищев и его друзья возвраща­лись, исполненные высоких патриотических стремлений употре­бить свои знания и способности на пользу Родине. Вспоминая почти двадцать лет спустя о «восторге», охватившем их, когда они подъезжали к границе, «узрели межу, Россию от Курляндии отделяющую», Радищев горячо продолжает: «Если кто бесстраст­ный ничего иного в восторге не видит, как неумеренность или иногда дурачество, для того не хочу я марать бумаги; но если кто, понимая, что есть исступление, скажет, что не было в нас такового и что не могли бы мы тогда жертвовать и жизнью для пользы отечества, тот, скажу, не знает сердца человече­ского».

Готовность «жертвовать и жизни» для пользы отечества» осталась преобладающим чувством Радищева. Но зрелище того, что он увидел на родине, быстро омрачило его радость. Либе­рально-просветительные жесты и фразы Екатерины первых лет царствования уже не могли скрывать подлинной сущности ее са­мовластия. Комиссия депутатов, торжественно собранная Екате­риной для выработки новых законов, оказалась, по словам Пуш­кина, «непристойно разыгранной фарсой» и фактически прекра­тила к этому времени свое существование. Для большой работы в области нового законодательства в создавшейся обстановке не было места. Радищев был назначен протоколистом в первый де­партамент Сената, который являлся высшим административным органом. На обязанности протоколистов лежала подготовка по­ступавших со всех концов громадной страны всякого рода «дел» (доношений губернаторов, челобитных и т. п.) для рассмотрения их на сенатских заседаниях и ведение протоколов этих заседаний. И настоящее время обнаружено 22 протокола, составленных Ра­дищевым и содержащих несколько сотен дел, дававших нагляд­ное представление о действительном положении вещей в Россий­ской империи под «материнским» управлением Екатерины II — чудовищном административном произволе и насилиях, судебных беззакониях, жестоком помещичьем гнете, крестьянских «возму­щениях» и «бунтах». Как раз в пору возвращения Радищева на родину был жестоко усмирен так называемый «чумной бунт» в Москве; ряд участников его был повешен.

Около этого же времени вспыхнул бунт яицких казаков, так же подавленный самым беспощадным образом. Вскоре в тех же местах грянуло восстание Пугачева, два года спустя потопленное в крови екатерининскими генералами. Служба в качестве сенат­ского протоколиста, т. е. в значительной степени пассивного регистратора совершавшихся насилий и неправд, не могла удо­влетворить Радищева. Через год с небольшим он перешел на военную службу в качестве дивизионного военного прокурора («обер-аудитора»), а в 1775 г., вскоре после казни Пугачева, в период жесточайшей расправы над другими участниками вос­стания, вовсе вышел в отставку.

Почти сейчас же по возвращении в Россию Радищев заводит знакомства в литературных кругах, в частности, сближается с Н. И. Новиковым. Бороться с торжествующим злом — само­державием и крепостничеством — Радищев начинает оружием литературного слова. Организованное Новиковым «Общество, ста­рающееся о напечатании книг» выпустило две книги, переведен­ные Радищевым. Из них особенно значителен перевод «Размыш­лений о греческой истории» одного из самых радикальных пред­ставителей французской просветительной философии, историка и публициста Мабли, вышедший в свет в 1773 г. Радищев сопро­водил перевод своими примечаниями. Особенно выразительно примечание, в котором Радищев поясняет термин Мабли «деспо­тизм», характерно переводя его словом «самодержавство»: «Са­модержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству со­стояние… Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природныя власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Не­правосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народного общества».

Примечание это чрезвычайно важно. В сущности оно пред­ставляет собой сжатое изложение той политической теории, кото­рую Радищев разовьет позднее в своей оде «Вольность». Царь отнюдь не обладает правом «неограниченной власти», наоборот, он — слуга народа, обязанный соблюдать его пользу. Если он на­рушает «безмолвный договор», на основании которого ему дана была его власть, парод имеет право свергнуть его и поступить с ним, как с особенно тяжким преступником. При чем категори­ческий отказ в праве одному человеку иметь «неограниченную власть» над другими определяет собой отношение Радищева не только к самодержавию, но и к крепостничеству, которое строи­лось на признании такой неограниченной власти. Таким образом, уже тогда перед Радищевым встали во весь рост два основные зла русской действительности: самодержавие и крепостничество. Однако Радищев еще пятнадцать с лишним лет вынашивал свои убеждения, накапливал подкреплявший их опыт впечатлений от окружающего (исключительно валеную роль сыграло здесь вос­стание Пугачева), прежде чем дал окончательное выражение всему этому в основном труде своей жизни — «Путешествии из Петербурга в Москву».

После опубликования примечаний к переводу Мабли, которые мы вправе считать первым литературным выступлением Ради­щева, в печати не появилось в течение целых шестнадцати лет, до 1789 г., ни одного его нового произведения. Однако к тому же 1773 г. относится первый дошедший до нас опыт Радищева в об­ласти художественного творчества: своеобразная лирико-биографическая повесть Радищева «Дневник одной недели» Пишет в эту пору Радищев и стихи. Но особенно большой размах лите­ратурная деятельность Радищева приобретает в 80-е годы. В 1780 г. он набрасывает «Слово о Ломоносове», в 1782 г. пишет «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске», содержащее замечательную оценку деятельности Петра I; в 1781 г. создает оду «Вольность». Около этого же времени им пишутся отдельные отрывки, которые войдут позднее в «Путешествие из Петербурга в Москву»; непосредственная работа над «Путешествием» прихо­дится на конец 80-х годов. Кроме того, недавно обнаружен ряд трудов, заметок, набросков Радищева этой же поры по вопросам права («Опыт о законодавстве»), экономики, истории.

Круг прежних общественно-политических единомышленников Радищева все более редел. Большинство его лейпцигских това­рищей ушло в масонство; в числе их оказался и самый большой его друг, А. М. Кутузов. Некоторое время (до 1775 г.) и сам Ра­дищев посещал собрания одной из масонских лож. Однако ме­тоды и цели масонства никак не удовлетворяли Радищева, к ма­сонской же мистике он относился резко отрицательно. Зато с огромным сочувствием встретил Радищев революционные дви­жения на Западе — американскую войну за независимость (1775—1783 гг.), французскую революцию конца века.

Отойдя идейно от своих бывших лейпцигских товарищей и Новикова, Радищев ищет новых отношений, завязывает новые связи. В 1776 г. он снова поступил на службу — в Коммерческую коллегию. Президент ее, влиятельный и оппозиционно настроен­ный вельможа граф А. Р. Воронцов, возглавлял одну из аристо­кратических группировок, боровшихся за влияние и власть, узурпированную Потемкиным. Резко отрицательное отношение к потемкинскому режиму сблизило Воронцова и Радищева. После выхода в свет «Путешествия» в некоторых дворцовых кругах даже считали, что книга Радищева была инспирирована Ворон­цовым и его сестрой, княгиней Дашковой. Мнение это, конечно, совершенно неосновательно: между прямой революционностью «Путешествия» и аристократической оппозиционностью Ворон­цова лежала непроходимая пропасть. С Воронцовым. Радищев был связан в основном по линии своих служебных отношений. В 80-е годы он пытается сплотить группу единомышленников и путем литературно-общественной пропаганды. С этой целью он вступает членом в «Общество друзей словесных наук», образовавшееся в Петербурге в середине 80-х годов, и принимает участие в пе­чатном органе общества — журнале «Беседующий гражданин». Во главе общества и журнала стоял Антоновский, масон и ми­стик, стремившийся сообщить тому и другому реакционно-охрани­тельное, антипросветительское направление. Радищев, вступив в общество, повел с этим решительную и во многом весьма ус­пешную борьбу. Несомненное влияние оказывал Радищев и на другие общественные группировки, в том числе на кружок извест­ного вольнодумца, издателя ряда журналов И. Г. Рахманинова, с которым был ближайшим образом связан молодой Крылов.

У Радищева завязываются близкие отношения с петербургской городской думой — новым выборным учреждением, незадолго до того созданным. По инициативе Радищева городская дума, в связи с военной опасностью, угрожавшей Петербургу по случаю русско-шведской войны, организует специальный добровольческий батальон — «городскую команду» из 200 человек для защиты города. Горячий патриот, Радищев в ответственную для родины минуту стремился призвать к действию силы общественности, причем понимал последнюю столь широко, что включил в ополче­ние и беглых крестьян.

Вместе с тем к концу 80-х годов Радищев почувствовал себя вполне созревшим к осуществлению главного дела своей жизни. В 1789—1790 годах — период революционной грозы во Франции, отозвавшейся по всей Европе,— Радищев снова с необыкновенной энергией и отвагой выходит на литературное поприще, нанося из­давна подготовлявшийся им сосредоточенный удар по всему рос­сийскому самодержавно-крепостническому строю. В 1789 г. в печати появляется первое его большое оригинальное литературное произведение — автобиографическое «Житие Федора Васильевича Ушакова», состоящее из двух частей: мемуарно-автобиографического повествования о жизни в Лейпциге русских студентов и по­литических философских «Размышлений» самого Ушакова. Сме­лые политические высказывания и заявления, содержавшиеся в «Житии», не могли пройти незамеченными для читателей: «На­чали кричать: «Какая дерзость, позволительно ли говорить так» и проч., и проч.»,— рассказывает А. М. Кутузов. Княгиня Даш­кова, познакомившись с «Житием», прямо объявила брату, А. Р. Воронцову, что в книге «его протеже… встречаются… выра­жения и мысли, опасные по тому времени». Не менее «опасными» выражениями и мыслями отличалось и другое литературное вы­ступление Радищева — напечатанная им в декабрьской книжке «Беседующего гражданина» за 1789 г. небольшая, но очень зна­чительная статья — «Беседа о том, что есть сын Отечества».

К концу 1788 г. было в основном закончено и «Путешествие из Петербурга в Москву». В июле 1789 г. Радищев после неудач­ной попытки провести свою книгу через московскую цензуру по­лучил разрешение на ее печатанье от петербургского обер-полиц­мейстера Рылеева, который, доверившись невинному геогра­фическому заглавию, подписал рукопись, почти ее не читая. Безуспешно попробовав напечатать «Путешествие» в московской университетской типографии, а затем у одного из частных москов­ских типографщиков, Радищев приобрел в долг печатный станок и организовал типографию у себя на дому (по закону 1783 г. всем желающим было разрешено заводить так называемые «вольные» типографии). В качестве первого опыта Радищев на­печатал в своей домашней типографии (в начале 1790 г.) неболь­шой брошюркой писанное им много лет назад «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске».

Сейчас лее по выходе в свет «Письма» Радищев, в самом на­чале января 1790 г., приступил к набору и печатанию «Путеше­ствия», законченному в мае. Из небольшого вообще тиража (всего около 650 экземпляров) Радищев дал в продажу только двадцать пять экземпляров да семь роздал разным лицам, либо близким ему, либо тем, мнением которых дорожил (в числе последних был и лично незнакомый ему автор оды «Вельможа» и стихотво­рения «Властителям и судиям» — Державин). Несмотря на это, известие о появлении новой книги, небывалой по смелости и прямоте в постановке самых острых и наболевших вопросов по­литической жизни страны, быстро разнеслось по Петербургу. Книга сразу же нашла сочувственных читателей, по свидетельству осведомленных современников, вызвала «великое любопытство». Через некоторое время она была представлена ус­лужливыми людьми и, очевидно, с соответствующей характери­стикой самой Екатерине, сразу же почувствовавшей огромную революционную зарядку «Путешествия». «Тут рассевание заразы французской, отвращение от начальства»,— заявила она, имея и виду происходившую в это время во Франции революцию, 26 июня своему секретарю по прочтении первых же тридцати страниц «Путешествия». «Намерение сей книги на каждом листе _ видно»,— тогда же записала она в «Замечаниях» на «Путеше­ствие», которые тут же на ломаном русском языке начала состав­лять в качестве руководящих указаний следственным властям. «Сочинитель оной наполнен и заражен французским заблужде­нием, ищет всячески и выищивает все возможное к умалению почтения к власти и властей, к приведению народа в негодование против начальников и начальства». На книге не было указано имени автора, но Екатерина быстро установила его. На следую­щий же день Воронцову, в качестве начальника Радищева, было послано предписание императрицы допросить последнего обо всех обстоятельствах написания и выпуска книги, с многозначитель­ным предупреждением, что «чистосердечное его признание есть единое средство к облегчению жребия его». Не успело это прика­зание дойти до Воронцова, как новым письмом, написанным в тот же день, он предупреждался, что «спрашивать» Радищева не нужно, ибо его «дело пошло уже формальным следствием». Эта стремительная смена отменяющих друг друга распоряжений на­гляднее всего свидетельствует о том почти паническом состоянии, в которое повергло императрицу радищевское «Путешествие».

Слухи о надвигающейся грозе дошли и до Радищева. Созна­вая крайнюю опасность своего положения, он распорядился сжечь все остальные экземпляры книги. Небольшая часть их (еще около двадцати пяти) была, повидимому, утаена исполнителями этого поручения и под рукой пущена ими в продажу. 30 июня Радищев был схвачен и брошен в казематы Петропавловской крепости. Вести следствие императрица поручила одному из самых страш­ных мастеров сыскных дел, «кнутобойце» Шешковскому. Через руки этого «домашнего палача» Екатерины, как метко окрестил его Пушкин, прошел за пятнадцать лет до того Пугачев; после Радищева — Новиков и Княжнин.

В своих допросах Шешковский точно следовал «Замечаниям» на «Путешествие» Екатерины. В последнем из них, подводившем итог всем впечатлениям от прочитанного, Екатерина писала об авторе книги: «…вероподобие оказывается, что он себя оприделил быть начальником, книгою ли, или инако, исторгнуть скиптра из рук царей, но как сие исполнить един не мог, показывается уже следы, что несколько сообщников имел; то надлежит ево допро­сить, как о сем так и о подлинном намерении, и сказать ему, чтоб он написал сам, как он говорит, что правда любит, как дело было; ежели же не напишет правду, тогда принудить мне сыскать доказательство и дело ево зделается дурнее прежнего».

В соответствии с этим одной из самых основных задач Шешковского и было выяснить, не имел ли Радищев кого «сообщни­ком к произведению намерений, в сей книге изображенных». Ра­дищев ответил на это категорическим отрицанием, принимая всю вину только на одного себя и подчеркивая, что его «Путешествие» якобы является всего лишь подражанием западным писателям. В устах заточенного в крепость Радищева, принудительно испо­ведовавшегося своему страшному «духовнику» (как звали Шешковского современники), усиленное подчеркивание чисто литера­турного происхождения своего выступления было наиболее на­дежным защитным средством и к «облегчению его жребия», и к тому, чтобы ограничить следствие им одним, прекратить дальнейшие розыски «сообщников». Советским исследователям удалось убедительно показать, что Радищев был окружен сочув­ственной общественной средой, установить достаточно оживлен­ные литературные и общественные его связи с идейно во многом ему близкими современниками, число которых в результате про­должающихся разысканий все увеличивается. В русской научной, научно-публицистической, художественной литературе того вре­мени — литературе русского Просвещения,— несомненно, имелись порой весьма отчетливо выраженные элементы демократической идеологии. Всем этим безусловно опровергается представление многих буржуазных исследователей о совершенном идейном оди­ночестве Радищева. Но выступление Радищева было предпринято им больше чем за двадцать пять лет до возникновения у нас революционных декабристских организаций, в порядке личного подвига, за свой собственный страх и риск. Радищев был первым бойцом, зачинающим собой все расширявшийся вслед за тем круг деятелей русской революции. Этим психологически объяс­няется и поведение Радищева во время следствия, и конечный трагический исход его жизни. Самодержавие обрушилось на него всей своей тяжестью: толщей крепостных стен, недвусмыслен­ными угрозами Екатерины, зловещей фигурой кнутобойцы и па­лача Шешковского. Вместе с тем Радищеву дали понять, что единственным способом хоть сколько-нибудь облегчить свою участь является безоговорочное признание вины и полное раская­ние в ней. Некоторые новейшие исследователи склонны рисовать в повышенно-героических чертах и поведение Радищева в кре­пости. Но подвиг его так велик сам по себе, что совсем не нуж­дается в прикрашивании. Одним из любимых исторических дея­телей Радищева был Галилей. В ссылке Радищев прямо прирав­нивает свое положение к его судьбе. «Нужны обстоятельства, нужно их поборствие, а без того Йоган Гус издыхает во пламени, Галилей влечется в темницу, друг ваш в Илимск заточается». Галилей не только был заточен в темницу, но, как из­вестно, был вынужден отречься от учения-Коперника о движении земли вокруг солнца, в истинности которого он был абсолютно убежден. При отсутствии «поборствующих», помогающих сил и обстоятельств пошел путем отречения от своей книги и Радищев. Однако это самоотречение, сделанное им в следственных показа­ниях, было целиком вынужденным. О Галилее рассказывают. Примерно так же поступил и Радищев. В крепости он начал писать повесть в форме переложения из Четьих-Миней жития одного святого, так называемого Филарета Милостивого. Повесть эта носила характер как бы духовного завещания Ради­щева своим детям. Достоин «причтен быть» к «лику праведных» тот человек, кто, «забывая даже свое благосостояние, старается ежечасно облегчать бедствия себе подобных»,— такова основная мысль повести Радищева. Но ведь именно стремлением «облегчать бедствия себе подобных» движим был сам Радищев, когда писал и печатал свое «Путешествие». Вообще рассказ Ра­дищева о жизни Филарета Милостивого местами носит несом­ненно автобиографический характер. Признавая в угоду своим тюремщикам и палачам создание «Путешествия» преступлением, Радищев в писавшейся им почти одновременно с «повинными» повести о Филарете Милостивом говорит о том же самом, как о подвиге, подражать которому призывает своих детей. Неизвестно, понял ли это Шешковский, которому Радищев послал листы нача­той повести, спрашивая, может ли он продолжать ее и будет ли она передана по назначению — доставлена детям,— но повесть автор обратно не получил: она была приобщена к его делу и так и осталась незавершенной.

Через две недели после начала следствия Екатерина пере­дала дело о Радищеве суду, обвиняя егоза издание книги, которая наполнена «самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уваже­ние, стремящимися к тому, чтоб произвесть в народе негодование противу начальников и начальства и наконец оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти царской». Именно оценка Екатериной книги Радищева, столь отчетливо выраженная в ее «Примечаниях» и отзывах, целиком предо­пределяла вынесенный приговор. Указывая, что Радищев не только превозносит в своей книге Мирабо, «который не единой, но многие висельницы достоин», но что и сам он «бунтовщик хуже Пуга­чева», Екатерина прямо предрешала его судьбу. Пугачев был казнен; к смертной казни через отсечение головы приговорен был и Радищев. Екатерина и здесь стала в позу милосердия: смерт­ный приговор был заменен ссылкой на десять лет в Сибирь. Местопребыванием Радищеву был назначен один из самых глу­хих углов тогдашней Сибири — Илимский острог, небольшое посе­ление, меньше чем с тремястами жителей, отстоящее почти на семь тысяч верст от Петербурга (около тысячи верст от Иркут­ска). Один путь туда Радищева длился год и четыре месяца (выехал из Петербурга 9 сентября 1790 г., прибыл в Илимск 4 января 1792 г.). Полубольной, закованный в кандалы, лишен­ный самых необходимых вещей для такого долгого и сурового пути, Радищев, конечно бы, его не перенес, если бы не энергич­ное вмешательство А. Р. Воронцова, который добился от Екате­рины посылки вслед за сосланным специального курьера с при­казом расковать его и снабдить всем необходимым. В течение всей ссылки Радищева Воронцов поддерживал с ним переписку, высылал ему книги.

Вырвавшись из крепостных стен, Радищев снова гордо вы­прямился. Об этом лучше всего свидетельствует небольшое сти­хотворение, написанное им (согласно указанию в дошедшем до нас списке) во время проезда через Тобольск. Стихотворение это исполнено замечательного чувства личного достоинства, сознания большого исторического значения своего дела:

Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? — Я тот же, что и был и буду весь мой век: Не скот, не дерево, не раб, но человек! Дорогу проложить, где не бывало следу, Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах, Чувствительным сердцам и истине я в страх В острог Илимский еду.

Вернулись к Радищеву и столь свойственные ему пытливость, пристальное и углубленное внимание к окружающему, исключи­тельное разнообразие и широта интересов. В свои путевые записи он заносит данные по истории, экономике, культуре, быту тех мест, через которые проезжает; отмечает тяжкое положение мест­ных крестьян. В Тобольске, где Радищев задержался больше чем на полгода, наряду с наблюдениями над природой, собиранием в окрестностях города образцов полезных ископаемых, он изу­чает историю Сибири, в частности Тобольского края, на основа­нии чего составляет специальное «Описание Тобольского намест­ничества». «Как богата Сибирь своими природными дарами! Ка­кой это мощный край! Нужны еще века; но как только она будет заселена, ей предстоит сыграть великую роль в летописях мира»,— пишет он в это время Воронцову, тут же прибавляя, что если бы мог, то, продолжая замыслы Ломоносова, охотно взялся бы за поиски морского пути в Европу через льды Северного океана.

Исключительно деятельной жизнью зажил Радищев и в Илимске. У себя в доме он устраивает химическую лабораторию; про­водит с помощью зрительной трубы, компаса и других приборов, присланных ему Воронцовым, ряд естественно-научных наблюде­ний в поселке и его окрестностях; совершает минералогические экскурсии по реке Илиму, посещает окрестные месторождения и разработки металлов, которые исследует в устроенной им в своей домашней лаборатории плавильной печи. Он разводит у себя большой огород, удачно выращивая целый ряд овощей, которые, считалось, не могли произрастать в тамошнем весьма суровом климате Опыты Радищева в этой области имели боль­шое значение для местного населения. В краю не было никакой врачебной помощи. Радищев, еще в молодости интересовавшийся медициной и изучавший ее, становится, по его собственным словам, «местным врачом и хирургом», производит тогда еще со­вершенно новые прививки от оспы, смело ставя вопрос о воз­можности прививок и против других болезней. Свои медицинские навыки Радищев передает одному из своих служителей, бывших крепостных его отца, отпущенных по его просьбе на сво­боду и добровольно последовавших за ним в Сибирь, Степану Алексеевичу Дьяконову. После отъезда Радищева Дьяконов на­всегда остается в Сибири в качестве «городового лекаря». Радищев устраивает у себя своего рода домашнюю школу, где обучает ре­бят местных жителей вместе со своими младшими детьми (их при­везла с собой вторая жена Радищева Е. В. Рубановская), которая, предваряя подвиг жен декабристов, последовала за ним в Сибирь.

Почти сразу же взялся Радищев и за перо: меньше чем че­рез две недели по приезде в Илимск начал работать над боль­шим трактатом «О человеке, о его смертности и бессмертии». Трактат дает развернутое изложение философских взглядов Ра­дищева, представляющих собой теоретическую основу политиче­ских воззрений автора оды «Вольность» и «Путешествия из Пе­тербурга в Москву». Основные вопросы бытия и теории познания Радищев решает, исходя из материалистических позиций. Он твердо выдвигает положение о материальности всего существую­щего. Он подчеркивает первичность материи и вторичность созна­ния: «…бытие вещей независимо от силы познания о них и суще­ствует по себе». Признавая вечность материи: «Природа… ничего не уничтожает, и небытие или уничтожение есть напрас­ное слово и мысль пустая», он отрицает существова­ние души и ее бессмертие. Правда, в этом вопросе сказывается непоследовательность Радищева, который хотел бы в последних частях своего трактата принять «сердцем» то, что его разум кате­горически отрицает. Есть в высказываниях Радищева и следы деизма. Но в целом трактат Радищева — замечательное произве­дение русской материалистической мысли, в своем роде — в об­ласти философии — не менее боевое, чем «Путешествие из Пе­тербурга в Москву» — в области политики.

Наряду с философским трактатом Радищев пишет там лее, в Илимске, историческую работу «Сокращенное повествование о приобретении Сибири» и, по просьбе Воронцова, экономиче­ский трактат «Письмо о Китайском торге».

В первой работе замечательно попутное рассуждение о рус­ском народном характере: «Твердость в предприятиях, неутоми­мость в исполнении суть качества, отличающие народ Россий­ский… О, народ, к величию и славе рожденный, если они обра­щены в тебе будут на снискание всего того, что соделать может блаженство общественное!». Эти слова дышат тем же подлинным революционным патриотизмом, каким проникнута «Беседа о том, что есть сын Отечества».

В Илимске Радищев пробыл до начала 1797 г., т. е, пять лет и один месяц. После смерти Екатерины II Павел I разрешил Радишеву вернуться в Россию и поселиться без права выезда, под надзором полиции, в небольшом калужском именьице, селе Нем­цове. Через некоторое время Радищеву удалось добиться разре­шения побывать у родителей, и в начале 1798 г. он отправился с детьми в Верхнее Аблязово, где и пробыл весь год. Под влия­нием своих наблюдений над сельским хозяйством в Аблязове и Немцове Радищев принялся за писание работы «Описание моего владения», посвященной вопросам крестьянской экономики. Ра­бота эта не закончена, но направление ее не вызывает сомнений. Обрисовав бесправное положение помещичьих крестьян по отно­шению к барину («земледелец есть раб… совершенно») и указы­вая на обязанности их по отношению к государству, Радищев замечает: «Кажется, поелику поселянин платит подать, то он, дая удовлетворения тому, должен иметь собственность, и проч.». Это неразвернутое замечание весьма многозначи­тельно. Основной задачей работы Радищева было, очевидно, до­казать государственную необходимость дарования крестьянину права собственности, которого он лишен при крепостничестве; причем дарование этого права рассматривается автором как пер­вый шаг по пути освобождения крестьян; это прямо показывают слова «собственность и проч.». Таким образом, и по возвращении из Сибири Радищев снова, хотя и в иной форме — не в художе­ственном произведении, а в сельскохозяйственном агрономическом трактате,— ставит ту же цель, которая с такой энергией была выдвинута им в «Путешествии».

После нового переворота 11 марта 1801 г.— убийства Павла I и восшествия на престол Александра I — Радищев был оконча­тельно амнистирован и даже, по настоянию его давнего благоже­лателя Воронцова, привлечен к работам специально созданной комиссии по составлению законов. Изнемогавший в вынужден­ном бездействии последнего десятилетия, Радищев жадно рва­нулся к открывавшейся ему возможности работы, как ему пред­ставлялось, важнейшего государственного значения. Знания в области права, вынесенные им из Лейпцига, развившиеся и окреп­шие в горниле мысли, создавшей «Путешествие», казалось, нако­нец-то нашли себе настоящее применение. Не удивительно, что Радищев готов был на короткое время поверить в реальность и прочность либеральной «весны». «Мрачные тени сзади, впреди их солнце»,— писал Радищев в одном из своих самых замеча­тельных стихотворений «Осмнадцатое столетие», относящемся как раз к этому времени — к 1801 г. Стихотворение это очень пока­зательно для политических взглядов Радищева последних лет его жизни, в частности для его отношения к французской революции. Традиционное мнение, что уже в период издания Радищевым «Путешествия» он начинает разочаровываться в ней (скептиче­ские строки в главе о цензуре, обращенные к Франции 1790 г.: «О, Франция, ты еще хождаешь близ Бастильских пропастей»), неосновательно. На самом деле Радищев выступает здесь против конституционного буржуазно-аристократического большинства народного собрания и за одного из вождей революции, Марата. Но к диктатуре якобинцев Радищев отнесся, очевидно, не сочув­ственно. В «Песни исторической», написанной Радищевым, пови­димому, незадолго до смерти, повествуя о «лютости» Суллы, он приравнивает к нему Робеспьера. На самый конец века падает термидорианская реакция. «Корабль», «несущий надежды», с ко­торым Радищев сравнивает «осмнадцатое столетие», вблизи от пристани поглощен водоворотом: «счастие и добродетель и воль­ность пожрал омут ярой». Однако крушение надежд на револю­цию не заставило Радищева пойти столь традиционным для большинства наших «вольтерьянцев» конца XVIII — начала XIX в. путем отречения от просветительной философии вообще. Наобо­рот, Радищев славит «осмнадцатое столетие» как «творца мысли», век «мудрости», хотя вместе с тем и «безумия». Взамен не оправ­давшегося в глазах Радищева пути революции он готов поверить в возможность другого пути, усиленно пропагандировавшегося той же французской просветительной философией (Вольтер, Дидро и Др.): преобразования государственного и общественного строя, насаждения идей «истины, вольности и света» сверху, по­средством созидательной деятельности просвещенных монархов. Он даже готов теперь признать исторические заслуги той, против кого было непосредственно направлено «Путешествие из Петер­бурга в Москву»: среди разбушевавшейся пучины, среди облом­ков разбитого корабля революции возвышаются в перспективе миновавшего столетия «две скалы» — Петр I и Екатерина II. За­канчивается «Осмнадцатое столетие» Радищева почти в стиле ломоносовской оды: «дух» Петра и Екатерины «живет» в новом монархе Александре I.

В связи со всем этим за работу по составлению законов Ра­дищев принялся с исключительной горячностью. На основе его «Опыта о законодавстве» 80-х годов им была составлена записка «О законоположении» и связанные с ней два проекта, из которых особенное значение имеет обширный проект гражданского уложе­ния. В своих проектах Радищев не мог, понятно, ставить вопрос о коренном революционном преобразовании России, как он ста­вил его в ряде мест своего «Путешествия». В них он не только не мог требовать уничтожения монархии, но даже настаивать на не­медленном освобождении крестьян. Речь шла в них в основном о конституционных реформах (в духе «Проектов в будущее», так­же имевшихся в «Путешествии»), намерение осуществить которые неоднократно заявлялось самим Александром I. Но и эти проекты Радищева оказались по тому времени нетерпимо радикальными.

Яркое представление о том, как выглядел Радищев среди остальных чиновников, работавших в той же комиссии и обладав­ших, говоря его словами, «согбенными разумами и душами», дает рассказ одного из них: «Когда мы рассматривали сенатские дела и писали заключения, соглашаясь с законами, он, при каждом заключении, не соглашаясь с нами, прилагал свое мнение, осно­ванное единственно на свободомыслии… Ему казалось все недо­статочным внимания, все обряды, обычаи, нравы, постановления глупыми и отягчающими народ». Не удивительно, что не только ни одному из проектов Радищева не было дано хода, но на него снова начали косо поглядывать в высших сферах. Пушкин пере­дает, со слов современников, о характерной реплике по адресу Радищева его непосредственного начальника в комиссии графа Завадовского, удивленного «молодостью его седин»: «Эх, Але­ксандр Николаевич, охота тебе пустословить попрежнему! или мало тебе было Сибири?». Один из сыновей Радищева в своей биографии отца рассказывает, что незадолго перед смертью он обратился к детям со словами: «Ну, что вы скажете, детушки, если меня опять сошлют в Сибирь?» Из этих слов видно, что Ра­дищев скоро разгадал подлинную сущность нового царя, в либе­ральные жесты которого он было поверил на короткий срок.

Повидимому, около этого времени Радищев работал над боль­шим литературным замыслом — незаконченной историко-сатирической поэмой «Песнь историческая», представлявшей смелую попытку дать в стихах критический обзор всей мировой истории. В «Песни» он останавливался главным образом на нарях-тиранах — «ненасытцах крови». Особенно интересны строки, связан­ные с убийством одного из знаменитейших тиранов древности, древнеримского императора Тиверия, и с воцарением Калигулы. Основная мысль Радищева здесь та, что при самодержавном строе даже убийство тирана не способно ничего изменить в положении народа:

Вождь падет, лицо сменится,

Но ярем, ярем пребудет.

И как будто бы в насмешку

Роду смертных, тиран новой

Будет благ и будет кроток:

Но надолго ль, —на мгновенье;

А потом он, усугубя

Ярость лютости и злобы,

Он изрыгнет ад всем в души…

Здесь естественно напрашивается аналогия не только с убий­ством Петра III и воцарением Екатерины II, но и с совсем недав­ними событиями — убийством тирана Павла I и воцарением «кроткого» и сладкоречивого Александра I. Эти строки дают осно­вания считать, что Радищев проник в истинную природу той игры некоторых российских монархов в либерализм, о которой, имея прежде всего в виду как раз Екатерину II и Александра I, скажет В. И. Ленин: «…монархи то заигрывали с либерализмом, то явля­лись палачами Радищевых и «спускали» на верноподданных Аракчеевых»

И не страх перед новой ссылкой в Сибирь, а именно глубо­кое разочарование в возможности осуществления хотя бы даже сой относительно умеренной программы преобразований, с кото­рой Радищев выступил в своих законодательных проектах, было основной причиной, вызвавшей роковой исход.

Воспитанный, как и многие его современники, на классических примерах героев-республиканцев древнего Рима, Радищев издавна считал, что в случае безнадежности борьбы с угнетением, тира­нией добровольная смерть может явиться для человека единствен­ным способом выразить свое непокорство, утвердить свое челове­ческое достоинство и, тем самым, морально восторжествовать над мучителем и тираном. Этому учит положительный герой «Путе­шествия, из Петербурга в Москву» крестицкий дворянин своих сыновей. Об этом Радищев снова пишет в своем сибирском трак­тате «О человеке»: «Терзанию, болезням, изгнанию, заточению, всему есть предел непреоборимый, за которым земная власть есть ничто. Едва дух жизненный излетит из уязвленного и измож­денного тела, как вся власть тиранов утщетится, все могущество их исчезнет, раздробится сила; ярость тогда напрасна. Конец дней не­счастного есть предел злобе мучителей и варварству осмеяние». Не видя вокруг себя никаких сил, с помощью которых можно было бы хотя бы с малейшими шансами на успех восстать против «земной власти», Радищев стал на единственный, как ему казалось, оставшийся для него путь «осмеяния» тирана: 11 сен­тября 1802 г. он принял смертельную дозу яда.

Политический, мятежно-протестующий характер самоубий­ства Радищева нагляднее всего виден из одной его записи, сде­ланной незадолго перед смертью: «Потомство за меня отомстит». По существовавшим тогда правилам имя Радищева как са­моубийцы должно было быть проклято с церковного амвона. Его могила на Волковом кладбище в Петербурге оказалась затеряна. Но потомство жестоко и по заслугам отомстило па­лачам Радищевых.

Если домашнее задание на тему: " Александр Радищев: жизнь, личность и миросозерцаниеШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.