Активная позиция Н. Льюиса



Что бы ни делал и ни говорил Н. Льюис — этот активнейший из активных людей, человек, который не может подолгу сидеть на месте, которого всегда гонит куда-то заложенная в нем титаническая энергия,— в нем всегда одновременно присутствует все охлаждающий и сдерживающий скепсис. Скептика в нем выдают его книги, скепсис определяет и его житейскую позицию. Или активность его, раз приняв на своем жизненном пути одно направление, так и не может войти в иное русло? Понять Льюиса значительно сложнее, чем понять любую из его книг, тоже достаточно сложных.

В книгах Льюиса бездна противоречий. И все эти противоречия — лишь слабое отражение тех, которые издавна, как мне кажется, раздирают самого Льюиса. Сын крестьянина и потомок крестоносцев, обличитель колониализма и офицер военной разведки; прирожденный борец, ненавидящий всякую несправедливость, и путешественник-наблюдатель, Льюис многое давно постиг разумом, но еще не решился сказать вслух... Впрочем, его социальные очерки (1969) о подневольном труде в Калифорнии опровергают, пожалуй, это суждение.

Противоречивость Настроений и реакций Льюиса проявилась чрезвычайно наглядно во время приезда писателя в нашу страну. Наблюдая Нормана в 1965 году в его «берлоге», я ко многому была подготовлена встречей с ним в Москве.

До этой встречи Норман не раз писал мне о своей мечте когда-нибудь увидеть Россию. Россия была для него и «родиной великих классиков реализма», и «первой страной, в которой осуществилась социалистическая революция». Получив мое первое письмо в начале октября шестидесятого года, Льюис немедленно и весьма эмоционально ответил: «Я был в восхищении! Первое письмо из Советского Союза! Если я Вам скажу, какое волнение меня охватило при виде советской марки и этого — удивительно красивого — русского шрифта, Вы сочтете меня неисправимым романтиком!

Но Москва для меня все еще озарена отраженным светом классиков Вашей замечательной литературы, а еще фильмов Эйзенштейна и Пудовкина. Если у вас издадут хоть одну из моих книг, первое, что я сделаю, я прилечу к вам и буду ходить по Москве, широко раскрыв глаза и разинув рот!» В том же письме Льюис сообщал, что некогда пытался изучать русский язык и может теперь читать русский текст, правда, спотыкаясь и прибегая к словарю, но все же добираясь в конце концов до смысла.

Когда он пятью годами позже получил приглашение Союза писателей СССР в качестве гостя Союза посетить СССР, Льюис принял это приглашение с большим подъемом и тут же написал: «Это апогей моей не очень большой еще литературной карьеры!» Причину своего душевного волнения он объяснил так: «Я вступал в жизнь деревенским недоучкой. И так как в те годы была безработица, у меня было много времени, которое я тратил: читая запоем. Но, представьте, единственными книгами, доступными мне тогда в нашей маленькой местной библиотеке, были произведения русских классиков. Мне, понятно, в то время больше хотелось читать модные боевики, но они всегда были на руках, и я, сначала в силу необходимости, а потом со все большим интересом, погрузился в чтение великих русских художников-реалистов. И прочел я тогда практически все, что написали Толстой, Чехов, Тургенев, Достоевский. Так я приобщился к настоящей большой литературе. Литературный вкус привили мне именно ваши классики. Теперь Вы поймете, чем я обязан Вашей стране, а потому поймете и то, как я взволнован оказанной мне честью». Каждая строчка письма действительно дышала волнением.

Я не встречала Льюиса на аэродроме. Мы встретились в отведенном ему номере гостиницы «Советская» на Ленинградском проспекте, через каких-нибудь пять минут после того, как он приехал с аэродрома в сопровождении Оксаны Кругерской и Н. А. Соловьевой — тогда аспирантки МГУ. Наташе предстояло работать с писателем в качестве его переводчицы и в Москве, и в Ташкенте, и Самарканде — во всех тех городах, которые были выбраны нашим гостем еще до приезда.

В последующие дни Льюис всем восхищался: и видами Москвы, и стариной Кремля, и вихревым темпом русской песни и пляски, и грузинской кухней в ресторане «Арагви»... Он любит хорошие вина и острую восточную кухню и часто шутит, говоря о своем «чревоугодии». Все шло как будто хорошо, но уже проявлялись черты, позволявшие увидеть сложность натуры Льюиса, противоречивость его характера.

Норман с явной готовностью принял приглашение отобедать у меня и провести вечер в моей семье. Еще из Англии он писал о желании встретиться для обстоятельной и задушевной беседы. Теперь эта возможность представилась, и я с нетерпением ожидала долгожданного «большого» разговора. За столом нас было четверо. Из приглашенных была одна Наташа, которая вскоре уехала, деликатно предоставив нам возможность начать профессиональную беседу с глазу на глаз.

Но беседа не получилась. Норман погрузился в кресло моей рабочей комнаты и, к моему величайшему удивлению... замолчал. Было сказано всего несколько фраз... Затем он начал надрывно кашлять. Этот охвативший его приступ пароксизмального кашля испугал нас не на шутку, и очень скоро мы с мужем убедили Нормана сесть в машину и ехать в гостиницу, чтобы прилечь. Он не противился. Мы проводили его в гостиницу. На следующий день ему предстояло вылететь в Сочи, затем в Среднюю Азию. В Москве он должен был пробыть дней шесть, но лишь после возвращения из этого путешествия. Причина неудавшегося вечера и несостоявшейся беседы (как и того приступа кашля, который нас так испугал!) мне стала известна много позже.

«Он начинает кашлять всегда, когда волнуется, и кашель этот нервный,— рассказала мне его жена Лесли уже в Финчингфильде.— А почему он так быстро тогда удрал от вас, он мне рассказывал: вы после обеда, видимо случайно, сказали, что заняты в этот месяц чрезвычайно. Норману показалось невозможным отнять у вас целый вечер. Ведь сумасшедший, не правда ли?!» — прибавила она, улыбнувшись своей удивительной улыбкой, озарившей все ее молодое, красивое и очень открытое лицо.

Не удалась, впрочем, тогда не только беседа у меня дома. Не удалось многое другое. Норман, неожиданно закрывшись, ушел в свою скорлупу, когда приехал в университет для встречи со студентами. Этой встречи ждали не только студенты, ждал ее и сам Льюис, о чем писал мне неоднократно. Намеченный диалог писателя с молодежью не получился. Норман рассказал немного о себе и несколько больше об Уэльсе и валлийцах, но главный разговор о его книгах, в частности о «Вулканах над нами», незадолго до того появившихся в русском переводе, совершенно провалился. Студентов удивило заявление Льюиса, что он очень скоро забывает о написанном, а потому ему трудно сегодня говорить о романе изданном в 1957 году. Льюис разочаровал университетскую молодежь, чем-то даже и не понравился ей.

Очень чуткие на интонации, студенты ощутили его скованность, даже настороженность. То, что было в Льюисе своеобразной замкнутостью и даже непостижимой робостью, ими было не понято и их оттолкнуло. Удивительно ли? Чтобы понять характер Льюиса, надо узнать его поближе и побывать в его обществе не один раз.

Но молодежи свойственна и некоторая жесткость, вызванная непримиримостью молодости. Мне было трудно потом убедить студентов в том, что Льюис не таков, каким он предстал в тот вечер перед ними во второй аудитории старого здания МГУ.

Волновался и кашлял Льюис и на читательской конференции в одной из центральных библиотек Москвы. Вечер прошел как-то вяло, по-видимому, по той же причине, что и в МГУ. Льюису необыкновенно трудно говорить о себе и своем творчестве. А причина его застенчивости (которая так не вяжется с его внешним обликом), как я убедилась позже, коренится частично в существе его «валлийского характера», а частично — в его биографии, не менее сложной, чем этот характер.

Я задержалась на облике Льюиса — как внутреннем, так и внешнем, стараясь воссоздать особенности его душевного склада и характера, поскольку особенности эти многое, мне думается, объясняют в его книгах, нелегких, но очень умных.

Если первые книги писателя (такие, как «Самара» или «Явление дракона», написанные вскоре после войны) обнаруживают налет журнализма, напоминая скорее репортаж, чем роман или повесть, то следующие (начиная с «Дня лисицы», 1955) — уже произведения зрелого художника.

Английская критика, щедро расточавшая похвалы Льюису, автору путевых очерков, книг, которые в Англии называются «Тгауе1 Воокз» (то есть книгами путешествий), и сенсационного разоблачения сицилийской мафии, всегда была сдержанной в оценке его романов.

Льюис постепенно привык к прохладным отзывам и несправедливым оценкам своего творчества. Может быть, даже примирился с ними как с явлением неизбежным.

Когда, прочитав «Зримую тьму», я поспешила написать Льюису о том, что считаю эту книгу лучшей из всего им написанного, он был крайне удивлен. В Англии книга была встречена холодно и плохо разошлась. Ей не предшествовала обычная реклама и хвалебные рецензии авансом в «большой прессе». Даже друзья Льюиса считали книгу неудачной.

Если домашнее задание на тему: " Активная позиция Н. ЛьюисаШкольное образование" оказалось вам полезным, то мы будем вам признательны, если вы разместите ссылку на эту статью на страничку в вашей социальной сети.